Любовь со вкусом миндаля

              Два месяца спустя.       — Проходи, — отступая от двери, пригласил Ник. — Кофе будешь?       — Буду.       Брендон двинулся вслед за хозяином, но проходя мимо приоткрытой двери в спальню, остановился, делая вид, что заглядывает внутрь.       — Неужели один?! — изумился он, присаживаясь на высокий стул. Затем бросил на стол дипломат и нарочито громко вздохнул: видимо, этим утром очередная голая красотка не продефилирует мимо, удивленно хлопая глазками и деланно прикрывая грудь, наткнувшись на его веселый взгляд, затем, обиженно фыркнув, опрометью не кинется обратно в спальню, возмутившись его предложением одолжить денег на трусы.       Брендон ничего не мог с собой поделать: какие женщины, такие и шутки. Возможно, если бы Ник попросил не забрасывать любовниц остротами, он бы попридержал не в меру разошедшееся чувство юмора, но друг на его слова никак не реагировал: с каменным лицом наблюдал за происходящим, потом выпроваживал задержавшуюся ночную гостью, а номера телефонов, которые они судорожно пытались продиктовать, забывал тут же. Если им самим плевать на собственное достоинство, то Брендону тем более.       — Я уже начал беспокоиться о твоем здоровье, столько беспорядочных свя…       — Заткнись, — Ник одним точным движением запустил в него полотенцем, прерывая на последнем слове. Брендон поймал его в дюйме от лица и громко рассмеялся. На самом деле случайных партнерш Ника он видел всего дважды, но и заходил с утра тоже пару раз, поэтому вывод напрашивался сам собой.       — Нет, ну серьезно, — смеясь продолжил Брендон, — я беспокоюсь! Если что, у меня был клиент — лучший венеролог в Нью-Йорке. Телефон дать?       Ник угрожающе сжал губы в тонкую линию, собираясь запустить в него чем-нибудь еще, но в дверь вновь постучали.       — Кто там еще, — пробурчал Ник. Не так уж много людей были внесены в список тех, кто мог беспрепятственно подняться к нему в любое время дня и ночи, но кому он понадобился в десять утра? Вариантов не было.       — Миссис Хейворт! — Брендон поднялся навстречу матери Ника, которая, буквально утонув в искренних объятиях, заулыбалась и расцеловала его в обе щеки.       — Не ждал тебя сегодня, — когда с обменом любезностями было покончено, проговорил Ник. Мать он очень любил и безмерно уважал, но сейчас отчего-то опасался и острого взгляда таких же как у него голубых глаз, и упорства, которое она демонстрировала последние недели: звонков и приглашений приехать было много, но он, ссылаясь на дела, отказывался, хотя раньше никогда не пренебрегал общением с матерью.       — Я что, не могу навестить сына? — мягко ответила Лилиан.       — Можешь, конечно, — смутился Ник, — просто, с утра…       — А, — махнула она, — у меня через час в паре кварталов отсюда встреча с приятельницей, вот я и решила заглянуть к тебе. — Лилиан обернулась на ворчливый писк кофемашины и, нахмурив высокий лоб, строго спросила: — Ты завтракал? А ты, Брендон?       Ник промолчал, и поставил перед Брендоном большую кружку ароматного кофе, тот кивнул на американо, показывая, что, собственно, это и есть весь его завтрак.       — Ясно, — произнесла Лилиан и, отказавшись от предложения угостить ее любимым капучино, подошла к холодильнику.       — Мам, боюсь, в нем ничего нет.       — Я найду, — нырнув туда практически с головой, ответила она.       Выудив из недр морозилки два стейка и пакет мороженной спаржи, Лилиан бросила их в микроволновку.       — Надеюсь, никто не против мяса с утра? — Она выразительно закатила глаза, когда и сын, и Брендон дружно закивали в знак согласия, и отправилась в ванную комнату.       Вымыв руки и прикоснувшись к уголку губ, вытирая крохотное пятнышко размазавшейся помады, Лилиан огляделась в поисках полотенец. Чистых не было, а ниша, на которой они обычно лежали выглаженные и аккуратной стопкой сложенные, была пуста. Она тяжело вздохнула. В этом доме явно не хватало женской руки, а Марта — домработница, которую она сама нашла для сына, — явно не справлялась. Она приходила три раза в неделю, а уют, как и полотенца, мужчине нужны каждый день.       Лилиан искренне полагала, что Нику давно пора остепениться, а ей самой — нянчить внуков. Она не считала себя старой, но через пару лет ей будет шестьдесят, а это уже цифра! И пока она еще бодра и относительно здорова, — а кто в таком возрасте может похвастаться полным отсутствием болячек, — сыну не мешало бы задуматься о браке и детях. Вот только его образ жизни вряд ли располагал к таким мыслям. А мечты Лилиан стать бабушкой, скорее всего, так и останутся мечтами. По крайней мере пока. А вот сколько это «пока» будет длиться, ей не известно.       Лилиан открыла выдвижной ящик под раковиной и, скептически осмотрев носовые платки, схватила первый попавшийся. Лента из фотографий, подцепленная пальцами, сначала взлетела вверх, затем с тихим шелестом опустилась на кафель. Лилиан подняла ее, удивленно рассматривая. Стандартный набор снимков из обычной фото-будки. Необычно было другое: ее сын на них казался таким веселым и беззаботным! Он, зарывшись носом в светлые волосы незнакомки, крепко обнимал ее, а она улыбалась. Они, без сомнения, были парой, влюбленной и счастливой. А фото, на котором они целовались, только доказывало это.       Лилиан покраснела. Этот поцелуй смутил ее, словно она подглядывала в замочную скважину за супругами. Хотя, положа руку на сердце, чего только не насмотрелась в период активного взросления сына.       Она внимательно пригляделась к девушке и пришла к выводу, что ни разу не видела ее в окружении Ника. А видела немало, в последние два месяца в особенности. Лилиан задумчиво постучала пальцами по белоснежной раковине. Что-что, а характер своего мальчика она знала отлично и лучшее, что могла сделать — положить снимок на место и забыть, но беспокойство съедало. Ник уже взрослый, и учить его как вести себя с женщинами не нужно, да и ханжой Лилиан никогда не была, но сын будто с цепи сорвался. Обычно его романы не были случайными и скоротечными: спутницы постоянные, что даже она, его мать, успевала запомнить их лица, с улыбками смотревшие на нее со страниц светской хроники. И Лилиан надеялась, что одна из них прочно войдет в его жизнь, а там и свадьба. Но сейчас Ник превратился в американского Казанову, и это настораживало. Если бы так вел себя тот же Брендон, она бы только вздохнула, но ее сын не такой. Материнское сердце не обманешь, а Лилиан чувствовала: с Ником что-то не так! Она хотела получить ответы, ведь именно для этого приехала, поэтому взяла фотографию и, выдохнув, вышла.       — Сынок, ты ничего не терял? — изобразив беспечность, воскликнула она. Один взгляд на фото, и убийственно-спокойный голос Ника заставил ее сглотнуть.       — Где ты это взяла?       — Фотография выпала, когда я искала чистые полотенца. Я подумала, что она нужна теб…       — Она не нужна мне, — тут же прервал Ник. Только что имелось в виду — снимок или женщина, он и сам не разобрал. Он аккуратно взял из рук матери фото, смял, и поднявшись, выбросил в корзину для мусора.       Это был привет из другой жизни. Той, в которой они с Шэрен были вместе. Ник вспомнил, как домработница, разбирая его вещи, чтобы отнести в химчистку, нашла в кармане брюк сделанный накануне снимок. Он улетел на переговоры в Нью-Йорк на три дня и все равно ужасно скучал, жалея, что не взял Шэрен с собой, поэтому находке был рад. Вот только почему оставил фотографию в ванной не помнил. А потом и вовсе забыл про фото, выбросил из головы, как и женщину, запечатленную на нем. А теперь перед ним оказалось наглядное свидетельство того, что Шэрен все-таки была в его жизни, и тогда он был счастлив.       — Ник… — робко позвала Лилиан, но Брендон предупреждающе коснулся её руки. Расспросы лучше оставить на потом. Она поняла и, сделав вид, что ничего особенного не произошло, принялась жарить мясо.       Когда за Лилиан Хейворт закрылась дверь, Брендон открыл дипломат, достал бумаги и произнес:       — Я ведь не просто так пришел. Документы готовы, ознакомься, но не подписывай. Пусть Шэрен первая это сделает.       Предосторожность и маленькая хитрость одновременно. Брендон точно знал, что противная сторона, если она заведомо слабее, стремится получить, пусть незначительный, но все же контроль над ситуацией, и он с вселенской щедростью отдавал такую малость.       — Суд через неделю? — уточнил Ник, а когда Брендон кивнул, добавил: — Я хочу встретиться раньше.       Брендон искоса посмотрел на него и достал телефон. Он считал, что им с женой разговор был необходим. Но до этого Ник должен был дойти сам. Созреть, осознать и захотеть приватной встречи. Если на него давить, настаивать, донимать — пошлет к черту, не задумываясь.       — Ты прав, так даже лучше будет. — Брендон поднес к уху телефон, ожидая ответа. Он действительно так считал. Лучше подстраховаться. — Надеюсь, не помешал, — с наигранной заботой произнес он. — Ах, я всегда мешаю…       Ник не стал прислушиваться к разговору, блуждая в потемках путаных мыслей. Чего он ждал от этой встречи? Что желал узнать? Возможно, хотел понять?.. Ник горько усмехнулся. А что, собственно, он хотел понять, если всего лишь звонок адвокату Шэрен заставил тело напрячься, а сердце болезненно сжаться. Все было очевидно.       — В четверг, — отключившись, сообщил Брендон, — за день до суда, — затем посмотрел на часы. — Все, мне пора, работа зовет. Не скучай, мой друг, и предохраняйся.       Ник, комкавший до этого салфетку, резко запустил ее в довольного Брендона, но тот дипломатом, как ракеткой, отбил бумажный шарик, и, пригрозив пальцем, выскочил из кухни.       Он остался один. Скоро тоже нужно уходить — через полтора часа самолет в Даллас. Ник задумчиво покрутил в руке телефон. После спешного отъезда из Сан-Франциско ни о чем, кроме предательства жены, он думать не мог, но, когда злость поутихла, а в голове немного прояснилось, велел Мартину Кингсли по-тихому, не привлекая внимания, проверить каждого сотрудника в «Уайли Беркшир». Он хотел быть уверен, что в его компании больше нет шпионов. Но время шло, а Кингсли молчал, и желание поторопить его, узнать, что выяснил, росло. Ник знал: когда Мартину будет, что рассказать, он объявится, но легче от этого не становилось.       Поднявшись, он подошел к корзине с мусором. Она была пуста, только смятое фото. Фото, на котором Шэрен улыбалась ему нежно и искренне. Ник осторожно достал его, разгладил и, сложив вдвое, положил в задний карман брюк.

***

      — Ты как? Готова? — сжав ледяную руку, участливо спросила Трейси.       — Все нормально, — солгала Шэрен и благодарно улыбнулась. Конечно, она была не готова, да и можно ли подготовиться к расставанию с любимым мужчиной? Послезавтра они с Ником встретятся, подпишут документы, а затем в окружном суде их брак объявят официально расторгнутым. Они станут абсолютно чужими друг другу людьми. Но возможно ли это? Шэрен непроизвольно положила руку на чуть округлившийся живот. Для него — да. Для нее — нет.       Она глубоко вдохнула, прогоняя навязчивое чувство дурноты, и пожелала всем тем, кто называет его исключительно утренним провалиться на месте. Ее тошнота преследовала и днем, и вечером, и даже ночью. Особенно ночью. Когда голова становилась свободной от повседневных забот, мысли о муже ударной волной сметали все на своем пути: подавляли разум, твердивший — забудь, въедались и прочно оседали в нем, не давая уснуть, отрешиться от всего и найти успокоение в спасительном забвении. Но сон приходил — обычно, ближе к утру, — но даже там все меркло, и оставался только он. Мужчина ее жизни. Мужчина, от которого она убегала, а он догонял. Всегда. А потом Шэрен просыпалась. Одна. И снова было больно.       — Я заварю тебе ромашку. — Бабушка Джанетт встала с кресла-качалки и, заботливо коснувшись золотистых волос внучки, поспешила на кухню. Шэрен послушно кивнула удаляющейся спине. Пить придется, но толку-то? Либо отвар не помогал, либо ее нервы оказались настолько расшатанными, что даже лошадиная доза апразолама не смогла бы подарить ей спокойствие. Но, в любом случае, она была очень признательна за заботу.       Они с Трейси остались вдвоем, дедушку Шэрен в расчет не брала. Он настолько увлеченно делал записи в черном блокноте, что не услышал бы и запуск космического корабля, даже если бы это происходило на заднем дворе их дома.       — Все равно я не понимаю: зачем нам встречаться до суда? — тихо проговорила Шэрен.       Трейси, скрупулезно изучавшая документы, подняла голову, собираясь в сотый раз пояснить и убедить подругу в необходимости досудебного разбирательства.       — Такие люди, как твой муж, привыкли все контролировать. Он хочет быть уверенным, что в зале суда не возникнет никаких неожиданностей. — Она усмехнулась и напомнила Шэрен истину, которая в их с Ником браке верна на сто процентов. — Помнишь выражение: «Всё твое — моё»? Это ваш случай. Но ты отказываешься от своего права на половину имущества и должна подтвердить это подписью. Главное — не ругаться в суде. Если начнете спорить и конфликтовать, о разводе забудете еще месяца на три, как минимум!       Шэрен согласно кивнула, но тяжело вздохнула, искоса бросив взгляд на деда. Он перестал делать пометки и сейчас задумчиво глядел в окно: последние желтые листья стремительно слетали с деревьев, и, подхваченные ветром, сперва кружились в медленном танце, затем с легким шелестом опадали на землю, раскрашивая ее во всевозможные оттенки золотой осени: от ярко-желтого до густого коричневого.       Шэрен, грустно улыбнувшись, окинула взглядом небольшую, но уютную и такую родную гостиную. Именно здесь, в этом доме, ей казалось, что время остановилось. Что сейчас спустится мама, — а скрип старой лестницы известит об этом еще до ее появления, — поправит клетчатый вязаный плед и сядет на мягкий диван. Потом обнимет дочь и мягким голосом начнет расспрашивать, как дела в школе.       Дедушка все также любил сидеть в кресле у окна и рассматривать шахматную доску, записывать ходы и комбинации, а после звать ее, Шэрен, сыграть с ним партию.       Здесь пахло детством, безоблачным и беззаботным. Вечно юным, как весна. Необходимым, как глоток свежего воздуха. Ничто не напомнит так ярко и весело, что ты живешь, растешь и учишься. Только детство.       Шэрен и жила сейчас в своей детской спальне с узкой кроватью, выцветшим шелковым ковром и стареньким пианино, на котором когда-то училась играть.       После чудовищной ссоры с Ником, после категоричных заявлений его адвоката, когда душевные силы покинули, она, подхватив чемодан, поехала к свету. У бабушки с дедушкой ей были рады всегда. Шэрен осталась погостить у них на какое-то время. Но, восстановившись на прежней работе — не без помощи Рори, коллеги и друга, — решила вернуться к себе. Но миссис Джанетт Прескотт и слышать ничего не захотела, собираясь лично заботиться о состоянии единственной внучки. И никакие увещевания, вроде длинной дороги и трат на бензин, на нее не действовали. А ведь деньги Шэрен сейчас были ох как нужны. Сидеть на шее у стариков она категорически отказывалась, но в ответ получила такое же категоричное заявление, что они не нищие, а Шэрен им не чужая.       — Держи. — Поставив перед ней большую кружку с бледно-желтым отваром, бабуля Прескотт опустилась в кресло и взяла в руки спицы. Она всегда прекрасно вязала, а сейчас с энтузиазмом и ловкостью молоденькой девушки готовила приданое будущему правнуку или правнучке.       — Спасибо, — ласково улыбнулась Шэрен.       Здесь, среди этих людей, она чувствовала себя любимой и нужной. Им не нужно было что-то доказывать, объяснять или уговаривать поверить. Они знали, что она никогда не совершила бы подлости. Но бабушка, узнав о встрече с Фрэнсисом Колвиллом, все-таки задала ей знатную трепку, а возмущению не было предела, когда она услышала, какое гнусное предложение он сделал Шэрен. Слава богу, дедушка Коул вмешался и успокоил не в меру разошедшуюся супругу.       В тяжелое для нее время дедушка оказал поистине неоценимую поддержку. Хотя с ним Шэрен всегда было легко. Он слушал и сопереживал. И если бабушка старалась навязать свою волю, то дедушка давал право выбора. Джанетт Прескотт люто возненавидела Ника Хейворта. Коул Прескотт сочувственно вздыхал. Шэрен же устало прикрывала глаза, разрываясь между тихой злостью, жгучей обидой и неистребимой любовью.       Она взяла фарфоровую чашку с настоем из ромашки и, неприязненно глянув на бледно-желтое содержимое, сделала большой глоток. Желудок тут же отозвался болезненным спазмом, а тошнота подкатила к горлу. Шэрен резко вскинула руку, прикрывая рот, и перепрыгнула через ошарашенную Трейси. Добежав до раковины, ее мучительно и долго тошнило, пока внутри не осталось ничего, кроме болезненной, сосущей пустоты.       — Что с тобой? — взволнованно воскликнула Трейси.       Шэрен покраснела. Она даже Трейси побоялась рассказать о своей беременности. Испугалась, что если тайна выйдет из этого дома, то обязательно достигнет ушей мужа, а этого Шэрен не хотела. А сейчас ей стало стыдно. Да и брошенный исподлобья строгий, неодобрительный взгляд бабушки, говорил, что скрывать от своего адвоката столь деликатное положение неразумно и вскоре станет попросту невозможно.       Шэрен опустила глаза, поджала губы, потом снова посмотрела на Трейси и, виновато разведя руками, сообщила:       — Я беременна.       — Ничего себе! — изумленно покачала головой она, но через мгновение нахмурилась и зло выругалась: — Вот ублюдок!       — Полностью согласна! — не отрываясь от вязания, поддержала бабушка Джанетт.       Шэрен укоризненно посмотрела на нее. Да, мнение о Нике у ее родни, а в особенности, у бабушки, сложилось отвратительное, но как раз-таки в том, о чем подумала Трейси, он не виноват.       — Он не знает, — стушевавшись, прошептала она.       — Не знает? — удивленно переспросила Трейси. — Шэрен! — Она подняла к потолку темные, как спелые каштаны, глаза. На друзей орать не хорошо, а на беременных друзей — совершенно недопустимо. — Ты не должна была скрывать от меня!       — Прости, я…       Трейси подняла руку, прерывая ее. Ни в объяснениях, ни в извинениях она не нуждалась. Да и думать сейчас нужно о другом.       — Ты должна рассказать мужу.       — Зачем? — встрепенулась Шэрен. — Я не нужна ему, и ребенок ему тоже не нужен.       — Ты этого не знаешь, — спокойно отозвалась Трейси. — Послушай, если ты сейчас не поставишь его в известность, а в будущем Ник каким-то образом узнает о ребенке, то он, как порядочная скотина, может проигнорировать этот факт, а может — подать на тебя в суд. Шэрен, он запросто сможет обвинить тебя в лишении права отцовства! И будет прав, — твердо заключила она. — Ник может потребовать равноправную опеку, а с его деньгами и связями обязательно ее получит.       Трейси замолчала, заметив, как побледнела Шэрен и, взяв ее за руку, мягко продолжила:       — Ты должна быть подготовлена, сейчас закон на твоей стороне. К тому же, — она веско подняла палец вверх, — вопрос с алиментами нужно реши…       — Мне ничего от него не нужно, — оборвала Шэрен. — Ничего.       Глаза Трейси сверкнули неодобрением, а губы округлились, готовясь возразить и, как всегда, привести уйму весомых доводов. Но Шэрен твердо посмотрела на нее, взглядом отметая каждый из них. Возможно, Трейси было непонятно, почему Шэрен одна должна содержать их с Ником ребенка, но она-то точно знала ответ на этот вопрос.       Он не дал ей ни единого шанса оправдаться, не захотел даже выслушать, просто бросил, выкинул из своей жизни и с несвойственным ему легкомыслием забыл о том, что женат. И Шэрен собиралась ответить ему тем же! Забыть и ни в коем случае не показывать, как он нужен ей. Поэтому боялась встречаться практически наедине. Поэтому не хотела говорить о ребенке.       Каждый день после ухода Ника она звонила ему, пыталась связаться, надеялась поговорить, а потом случайно наткнулась на броский заголовок в журнале, заставивший сердце замереть и сжаться от болезненного спазма. В статье со всеми присущими таким изданиям подробностями рассказывали о стремительно закрутившемся романе между Николасом Хейвортом, президентом крупного финансового холдинга и некой Кристиной Ларсен, актрисой с Бродвея. Десять дней. Всего десять. Ровно столько прошло с их разрыва, ровно столько понадобилось Нику, чтобы забыть ее — Шэрен.       После этого началась пытка, жестокая и безжалостная. Шэрен с маниакальной настойчивостью закоренелого мазохиста читала нью-йоркскую светскую хронику. Благотворительные вечера, аукционы, торжественные приемы, выставки — везде был он. Неизменно в центре внимания. С каким упорством она проворачивала ножик в кровоточащей ране, имя которой — их брак!       Шэрен всматривалась в высокую статную фигуру и изученное до каждой черточки красивое лицо мужа. На четко очерченных губах с крохотной родинкой в уголке играла циничная улыбка, светловолосая голова высокомерно откинута, а рука властно обнимала за талию очередную светскую красавицу. В те дни Шэрен часто задавалась вопросом: любил ли Ник ее по-настоящему? На фотографиях он выглядел довольным и счастливым, поэтому вывод напрашивался сам собой: нет, не любил. Хотел, да! Был увлечен — тоже да. Но не более того. Если бы любил, то не забыл бы так быстро.       Ей даже удалось внушить себе, что их расставание к лучшему. Вскорости они переехали бы в Нью-Йорк, Ник окунулся бы в свою привычную жизнь, кинулся навстречу новому любовному завоеванию и вряд ли такое обстоятельство, как женитьба, что-либо изменило. А Шэрен к такому не готова и терпеть измены не стала бы, поэтому их развод скорее всего случился бы в любом случае.       Возможно, Ник, не откладывая в долгий ящик, снова женится. У него будут дети от женщины, которая ему по-настоящему дорога. А тут она, Шэрен, со своей деликатной новостью? Ник, наверняка, подумает, что она собирается привязать его таким образом, что рассчитывает на примирение или планирует влиять на него с помощью ребенка. Но ей все это не нужно. Шэрен просто хотела жить дальше, а что за жизнь ее ждет, если рядом будет любимый мужчина, но чужой, принадлежащий не ей?       Отказываясь от всего, что предлагал ей, как жене мистера Николаса Хейворта, закон, Шэрен расписывалась в том, что деньги ей не нужны и никакого расчета с ее стороны не было. Когда Трейси, получив право подписи Шэрен, переоформляла обратно на Ника банковские счета — расчетный и трастовый, — а также возвращала ворох кредитных карт, то едва сумела отговорить ее от опрометчивого и так явно демонстрировавшего обиду шага: вернуть все подарки, от драгоценностей до нижнего белья.       Сейчас Шэрен и сама понимала — это мелочно и по-детски, но тогда злость и желание доказать, что деньги для нее никогда не имели значения были сильнее здравого смысла. Да и вернуть все она бы не смогла: отдать кольца у нее не хватило бы душевных сил. Нет, она не носила их больше, но выбросить, как со своим сделал Ник, или кинуть ему в лицо, у нее не хватило бы духу. Сейчас все три кольца, как символ погибших отношений, лежали в антикварной шкатулке для мелочей, подаренной ей еще покойной прабабушкой на десятилетие. Тогда маленькую Шэрен удивил такой подарок: вещица хоть и была красивой, но для ребенка интереса не представляла, и морские камушки мама туда складывать отчего-то не разрешала, а вот сейчас и ей нашлось применение.       Шэрен задумалась, возвращаясь на несколько недель в прошлое и вспоминая, как на следующее утро после их свадьбы Ник ненадолго уехал, а по возвращении вручил ей банковские документы. Несколько открытых на ее имя счетов с весьма внушительными суммами, а на вопрос: «зачем?» небрежно заявил, что его квартира практически не обжита и до одури холостяцкая. Там давно не хватало женской руки. Но теперь у него есть жена, и ей Ник намеревался дать полную финансовую и творческую свободу, чтобы его берлога превратилась в настоящий дом.       В тот день Шэрен чувствовала себя оглушительно счастливой, горела желанием свить для них с Ником настоящее гнездышко, семейный очаг, возле которого он всегда сможет погреться и обрести спокойствие. Но сейчас она с мучительной ясностью понимала, что у них не будет ни общего дома, ни общего будущего.       «Только ты у нас будешь общим», — снова положив руку на живот, подумала Шэрен и, на мгновение зажмурившись, вернулась к действительности.       Бабуля Джанетт с высоты своего опыта объясняла Трейси, каких видов бывают мужчины. По ее авторитетному мнению, только двух: козлы и бараны. Первые — гавнюки, вторые — глупцы. Трейси прыснула от смеха, когда дедушка Коул, оторвавшись от шахматной доски, из-под очков строго посмотрел на жену.       — Тебя, конечно же, это не касается! — успокоила Джанетт. — Ты исключение, поэтому я и вышла за тебя.       — То-то же, — возвращаясь к своему занятию, с улыбкой ответил он.       Бабушка выразительно закатила глаза, когда муж отвернулся, а Трейси закрыла рот ладошкой, чтобы снова не засмеяться. А вот Шэрен было не до веселья.       — Объясни, что мне сейчас необходимо сделать, — вступила в разговор она, удивляясь, что благоразумия в ней все-таки больше, чем обиды.       Трейси тут же преобразилась из смешливой молодой женщины в серьезного адвоката, профессионала своего дела.       — Значит так, мы должны сделать следующее…