Любовь со вкусом миндаля

                    Шэрен прохладной водой вымыла руки и, отряхнув их, коснулась горячего лба. Встреча с противоборствующей стороной (она старалась думать о Нике нейтрально, как о магазине, в который ей необходимо сдать неисправный тостер) была назначена на девять утра, и она уже опаздывала на добрых пятнадцать минут, хоть и приехала пораньше. Но, чем ближе стрелки часов подходили к заветной цифре, тем хуже становилось Шэрен, а за десять минут до прихода мужа, она выскочила из переговорной, как ошпаренная, и закрылась в туалете.       Она порылась в сумочке, нашла упаковку мятных пастилок, которые, пусть ненадолго, но помогали унять тошноту, и положила одну под язык. Бесконечные треволнения и постоянные переживания отравили то волшебное состояние, которое, как твердили бесчисленные знакомые, охватывает каждую женщину, готовящуюся стать матерью, сделав ее самочувствие по-настоящему дурным, а беременность — тяжелой.       Шэрен придирчиво осмотрела себя в зеркале и, устало откинув волосы с лица, с полной уверенностью сочла отражение жалким. В лице ни кровинки, глаза потухшие, губы искусаны. Если бы не блестящие золотистые волосы, ставшие еще гуще и длиннее, она не узнала бы себя. Не такой Шэрен хотела предстать перед мужем. Да, сейчас она и подавно не смогла бы составить конкуренцию броской красоте женщин, которую, как оказалось, предпочитал Ник. Она упрямо сжала губы и, чтобы вернуть лицу краски, начала с остервенением щипать щеки. Затем достала нежно-розовую помаду и с нажимом провела ей по губам. Она никому не покажет, как ей на самом деле плохо. Не даст понять Нику, как нуждается в нем. Она будет красивой. Не для него — для себя!       Шэрен разгладила невидимые складки на платье и, одернув удлиненный пиджак, криво усмехнулась. Вся в черном, будто у нее траур. Хотя, возможно, так и было. Траур по умершей любви, разбитым мечтам и потерянному счастью. «Хватит!» — она мысленно оборвала себя. Хватит лелеять собственные страдания. Развод — не конец света, жизнь продолжается, а для нее в особенности. Мобильник завибрировал. Трейси. Пора, Шэрен и так уже неприлично опаздывала, дальше оттягивать было нельзя. Призывая на помощь всю имеющуюся в запасе выдержку, она взяла в руки сумочку и нарочито спокойно пошла к выходу.       Надавив на ручку двери, Шэрен с осторожностью потянула ее на себя. Переговорная встретила приглушенными рубленными фразами, которыми обменивались адвокаты, хмурым ноябрьским утром, робко заглядывавшим в широкие окна и нейтральной, безликой обстановкой. Все выполнено в серо-бежевых тонах: ни ярких деталей, чтобы исключить все внешние раздражители и не настраивать и без того конфликтующие стороны на агрессивный лад, ни приятных мелочей в виде вазы с конфетами или живых растений — ничего, что могло бы оживить комнату или порадовать глаз. Романтика и уют в адвокатской практике слова практически ругательные. Ничто не должно способствовать примирению, которое обязательно повлечет за собой отказ от услуг юристов и, как следствие, снижение гонорара.       Шэрен замерла на пороге, пытаясь усмирить забившееся чаще сердце и совладать с охватившим волнением. Ника она не видела, но его присутствие ощущалось в потоке воздуха, отражалось от бежевых стен и отзывалось острым покалыванием на кончиках пальцев, оседая колючей рябью на лихорадочно горевшей коже. Шэрен всегда чувствовала его именно так, словно Ник заполнял собой все пространство, распространял бьющую через край энергию далеко вокруг и неизменно притягивал взгляд. Вот и сейчас она искоса посмотрела в сторону и с жадностью заскользила глазами по родной фигуре, по широкой спине, обтянутой черным пиджаком, по волосам, судя по всему, недавно подстриженным. За лето они сильно выгорели, но теперь от светлых прядок не осталось и следа, будто не было никакого лета. Ник застыл у окна, спрятав руки в карманах.       — Доброе утро, — произнесла Шэрен. Ник резко вскинул голову и замер, не делая попыток приблизиться и не отвечая на приветствие. Она коротко кивнула ему и повернулась к столу. Брендон поднялся ей навстречу, а Трейси ободряюще улыбнулась. — Извините, что заставила ждать. — Она прошла вглубь комнаты и присела рядом со своим адвокатом.       — Начнем, — когда Ник сделал то же самое, предложил Брендон, беря инициативу в свои руки. Объяснение прав и обязанностей, скрупулёзное перечисление финансовых благ обеих сторон (будто бы у Шэрен что-то такое было), дотошное разъяснение юридических терминов, фигурирующих в мировом соглашении. Официальный тон, сухие факты. Возможно, на кого-то все вышеперечисленное нагнало бы зевоту, но Шэрен не хотела, чтобы Брендон останавливался. Потому что боялась даже смотреть на мужа, не то что говорить с ним.       Брендон, произнося речь, смотрел исключительно на Шэрен, ловя на ее лице отражение своих слов и подтверждение объявленного желания решить вопрос миром. Она тоже не отводила глаз, чтобы ненароком не поймать взгляд Ника. Захлебнуться в ледяном презрении или утонуть в циничном безразличии было равносильно эмоциональному убийству. Краху выдержки, которую она усиленно воспитывала в себе на протяжении последней пары месяцев.       — Поскольку у супругов нет имущественных претензий друг к другу или иных спорных ситуаций не вижу смысла откладывать до завтра и скрепить подписями документы о расторжении брака, — закончил Брендон.       Трейси в ответ открыла папку и, вынув оттуда несколько листов с печатями и подписями, уверенно заговорила:       — В связи с новыми обстоятельствами я приготовила несколько дополнений к мировому соглашению.       Она предала Брендону документ, а Шэрен как-то отстраненно отметила, что его взгляд стал жестче, а скулы от нажима проступили резче. Из тактичного привлекательного мужчины он молниеносно превратился в агрессивно настроенного, готового вцепиться в глотку бульдога. Он не верил, что в жизни бывают такие подарки, как тихий спокойный развод у богатого человека, и сейчас получил этому подтверждение. Точнее думал, что получил.       Шэрен знала, что за бумагу передала ему Трейси. Она только вчера ее подписала. В ней она подтверждала отсутствие финансовых претензий к мужу и официально заверяла, что не будет опротестовывать свое решение в суде, ссылаясь на эмоциональную нестабильность, вызванную деликатным положением. До вчерашнего дня, пока ее не просветила Трейси, Шэрен и подумать не могла, каким щитом может стать беременность, от чего спасти и какие проступки могли списать на это, казалось бы, естественное состояние.       — Что за?.. — недоговорил Брендон.       Шэрен видела, как ореховые глаза быстро пробежались по строчкам, затем он бросил короткий взгляд на Ника и, отложив документ, прямо взглянул на нее. Трейси тоже повернулась, давая сигнал, что сейчас ее выход. Шэрен набрала в легкие побольше воздуха и подняла голову. Прозрачные голубые глаза мужа смотрели пронзительно и строго, чувственные губы, дарившие ей головокружительные ласки, были плотно сжаты. Весь его облик олицетворял властную несгибаемую натуру, готовую любой поворот в этом деле встретить с ледяным спокойствием, и только указательный палец, едва заметно отбивавший четкий ритм, показывал, что его хозяин нервничает.       Шэрен всегда нравилось наблюдать за Ником, поэтому от нее не смогла укрыться эта привычка, небольшая слабость, демонстрировавшая, что он тоже человек, что иногда переживает, испытывает сомнения и неуверенность в себе.       — Я беременна, — четко проговорила она и сразу отвернулась, выполнив свой долг перед ним. Всего два слова — невесомые, воздушные, — а ощущение, будто гора с плеч свалилась. Рассказать — было правильным решением, только реакцию, искреннюю и настоящую, которой можно добиться только в первое мгновение после шокирующей новости, Шэрен видеть не желала.       — Поскольку моя клиентка не собирается требовать от мужа, мистера Николаса Хейворта, алиментов или иных выплат по содержанию ребенка, — протягивая очередной документ, объясняла их позицию Трейси, — нам действительно ничего не мешает сегодня же подписать согласие на расторжение брака.       Шэрен даже удивилась насколько служители закона могут быть сухими и непробиваемыми. Трейси говорила о ребенке, как о юридическом факте, а не о живом существе, но если бы она вела себя по-другому, было бы тяжелее.       — Но, если мистер Хейворт в будущем захочет навещать ребенка, то миссис Хейворт возражать не будет. Я подготовила дополнительные соглашения, отметив нюансы опеки и график посещения, но, полагаю, будет логичней обсудить его предметней после рождения ребенка. — Она прямо посмотрела на Ника. — И у мистера Хейворта будет время определиться со своей позицией…       Шэрен вздрогнула, когда Ник, до этого молча слушавший адвокатов, с силой ударил ладонью о стол и, цветисто выругавшись, угрожающе прорычал:       — Ничего не мешает, говорите? — Ему никто не ответил. — Оставьте нас! — следом приказал он.       Брендон поднялся, Трейси не шелохнулась.       — Мисс Полански, могу я поговорить наедине со своей женой? — Ник особо выделил последние два слова, ясно напоминая всем присутствующим без исключения, что Шэрен все еще его.       Трейси вновь проигнорировала его и повернулась к побледневшей подруге, ожидая кивка или какого-то другого знака, обозначившего согласие на приватный разговор с мужем. Шэрен чуть качнула головой и в упор посмотрела на Ника.       — Мистер Хейворт, не забывайте, что ваша жена находится в деликатном положении, будьте сдержанней.       Ник бросил на Трейси взгляд, который был хорошо знаком Шэрен: еще слово и от этого здания и кирпичика на кирпичике не останется. Но та с непроницаемым лицом направилась к выходу, где уже стоял Брендон, придерживая дверь.       — Какой срок? — спокойно поинтересовался Ник как только они остались вдвоем. Но его спокойствие не ободрило Шэрен. Оно было напускным и таким же обманчивым, как нежданный штиль на море, обычно предшествующий ужасной буре.       — Шестнадцать недель.       — Это мой ребенок?       Шэрен часто размышляла, может ли быть больнее, чем тогда, когда Ник, обливая презрением и ненавистью, обвинял ее в предательстве? Когда, не дав сказать ни слова, не желая ничего слушать, выбросил обручальное кольцо и оставил ее рыдать на полу. До этого момента Шэрен казалось, что нет. Как же она ошибалась! Сердце, вопреки приказам разума не слушать злых слов, разрывалось от обиды и отчаяния. Но она не будет ничего доказывать, убеждать или просить. Ник достаточно ее унизил, больше такого удовольствия он не получит.       Шэрен придвинула к себе документы и подписала их, соглашаясь со всеми условиями развода.       — Ты свободен, — подтолкнув к нему бумаги, сказала она. — Мы ведь ради этого собрались.       — Ты не ответила на вопрос. — Он не удостоил бумажки и взглядом, продолжая пристально изучать лицо жены.       — Потому что он оскорбительный! — не выдержала Шэрен.       — Извини, что не верю на слово! — повысил голос Ник.       Она сделала глубокий вдох, стараясь поймать ускользающее и такое хрупкое душевное равновесие.       — По какому праву ты оскорбляешь меня? Я даю тебе развод, ничего у тебя не требую, даже твою фамилию для ребенка. — Шэрен твердо решила взять обратно фамилию Прескотт, и у малыша будет именно она. — Трейси сказала, что ты должен знать, мне кажется, она ошиблась.       Она непонимающе пожала плечами, потом взяла сумочку и поднялась. Ник тоже встал.       — И не тебе обвинять меня в неверности, — не сдержалась она, вспомнив все измены Ника. Ведь они все еще женаты, значит, его любовные похождения ни что иное, как нарушение брачных обетов и клятв, которые они давали. На мгновение в голубых глазах что-то промелькнуло. Стыд? Сожаление? Раскаяние? Шэрен не стала выяснять и разбираться, да и сменилось оно настолько быстро холодным безразличием, словно ничего и не было.       — Мы не договорили, — не собирался сдаваться Ник.       — Нам не о чем больше говорить, — устало произнесла Шэрен, собираясь уйти.       — Нет, есть о чем! Если это мой ребенок…       — Если твой? — резко развернувшись, хрипло переспросила она.       Ну что же, Ник желал полной свободы, и ребенок никак не вписывался в его планы. А тем более от женщины, которую он ненавидел. Вот только совесть не позволяла поступить так же, как его отец поступил с матерью самого Ника. Он не мог бросить своего ребенка, хоть и не хотел его.       Шэрен сглотнула, готовясь произнести самую чудовищную ложь в своей жизни.       — Живи спокойно, Ник. Это не твой ребенок.       Все, она облегчила ему жизнь, и больше их действительно ничего не связывает, а малыш будет только ее.       — И держись подальше от меня. — Шэрен развернулась и буквально побежала к двери, но Ник кинулся следом, преграждая путь.       — Не смей больше лгать мне! — предупреждающе процедил он, решительно привлекая ее к себе, не позволяя ускользнуть.       — Я никогда не лгала тебе! — крикнула она. — И не смей прикасаться ко мне! — Шэрен билась в его руках, надеясь оттолкнуть, высвободиться и убежать. В своих снах она научилась убегать от него, и даже от себя самой.       — Я твой муж, — прижимая ее еще крепче, вдыхая легкий аромат духов и ощущая даже через пиджак ледяные ладошки, с силой упиравшиеся ему в грудь, жестко заявил Ник. — И это мое право.       Шэрен вздрогнула, но не от его замечания, сказанного грубо и властно, а от прикосновений, которые, вопреки словам, были осторожными и нежными. Он поглаживал ее спину, несмело поднимаясь выше, к затылку, путаясь в волосах и ласково перебирая их пальцами.       — Не смей, — прошептала она.       Сейчас в его глазах отражалась только она — Шэрен. Сколько бы женщин не было в его жизни, сейчас он хотел именно ее. Ник с жадностью смотрел на розовые губы, готовый вот-вот припасть к ним, целуя страстно и трепетно, так, как умел лишь он один, и Шэрен боялась этого поцелуя.       За время, проведенное без мужа, она всеми силами старалась возненавидеть, разлюбить, забыть его, но у нее не получилось. Зато Шэрен удалось запереть свои чувства под замок, спрятать в самый темный уголок души и хоть немного, но унять боль, ядовитым шипом впившуюся в сердце. Она методично, кирпичик за кирпичиком, выстраивала толстую стену между собой и своей любовью к Нику. Вот только сейчас, оказавшись с мужем лицом к лицу, она с ужасающей ясностью поняла, что стена не такая уж цельная и крепкая. Одно касание губ и он снова сможет сделать с ней все, что пожелает. Но Шэрен не могла этого допустить. Вновь ощутить вкус его поцелуя; вдохнуть неповторимый аромат океанского бриза и осенней прохлады, которым дышала его кожа; оказаться в крепких и когда-то таких надежных руках… и снова потерять. Вновь оказаться брошенной и раздавленной, когда Ник удовлетворит свои желания и пойдет искать новую игрушку. Нет, больше Шэрен такого не переживет.       — Не смей, — твердо повторила она.       Ник моргнул, словно находился во сне и только сейчас очнулся, и убрал руки с талии жены. Шэрен, не оборачиваясь, выскочила из кабинета и столкнулась с двумя парами изучающих глаз. Брендон пил кофе, Трейси держала в руках телефон.       — Я подписала документы. — Трейси бросилась к ней, но Шэрен выставила вперед руку, отметая сочувствие. — Все нормально, правда. Мне… мне нужно на работу, — солгала она и быстро ушла. Еще мгновение и едва сдерживаемые слезы потекут по лицу, а плакать на глазах у адвокатов — непозволительная роскошь.       За Шэрен уже пару минут как закрылась дверь, а Ник все стоял возле нее с безвольно опущенными руками. Первым порывом было броситься за женой, вернуть и… А дальше он не знал что. Ему необходимо время, чтобы осмыслить, переварить всё произошедшее, чтобы подумать и принять решение. Наверное, самое важное решение в жизни. И сделать всё это нужно без Шэрен, потому что ее присутствие напрочь лишало способности рассуждать здраво. Ник обреченно сжал виски, а потом провел руками по лицу, будто стирал верхний слой, сбрасывал маску.       Каких трудов стоило сидеть напротив нее, своей жены, с выражением холодного равнодушия на лице, когда внутри творился хаос. С какой болезненной настойчивостью он пытался впитать в себя ее облик, рассмотреть каждую черточку, найти изменения во внешности, чтобы понять, как Шэрен жила эти месяцы, что произошло с ней после их разрыва? От его внимательного взгляда не смогла укрыться ни бледность, ни усталость, а в глубоких, невероятных глазах, в которых раньше искрился смех и отражалась его, Ника, улыбка, не было и намека на веселье. Шэрен казалась подавленной и испуганной. Непохожей на веселого золотистого ангелочка, который свел его с ума.       Но больше Ник не сходил с ума, не пытался списать все на бурную страсть и уговорить себя, что это всего лишь сильная влюбленность. Он точно знал: его сердце осталось в ее маленьких ручках. Ручках, безымянный палец которых больше не украшало обручальное кольцо. Это удручало.       Шэрен изменилась. Но ничего из этих перемен не смогло умалить ее нежной, возвышенной красоты. Она была все такой же притягательной — один взмах ресниц и беглый взгляд, и он готов забыть обо всем. А держать в объятиях именно эту женщину, свою жену, по ощущениям было самым правильным в жизни.       А вот Шэрен и вовсе на него не смотрела, а если ее глаза все же останавливались на нем, то Нику начинало казаться, что это не она, а он ее предал. А чего он, собственно, ожидал? Что она будет снова оправдываться и умолять выслушать? Да, именно этого он и ожидал! Потому что сейчас хотел поговорить, хотел поверить, хотел вновь стать для нее единственным!       Ник нахмурился. Сколько раз за последние пару месяцев он пытался найти объяснение ее поступку? Сколько раз хватался за телефон, набирая ее номер, желая услышать мягкий голос? Сколько раз в гневе швырял мобильник в стену и ненавидел себя за слабость, которая всегда одолевала его, когда речь шла о Шэрен? Он так и не смог найти достойное оправдание ее предательству, не смог подобрать такое, в которое сам поверил бы.       «Кто предал единожды — предаст снова!» — Эта жестокая истина болезненно обожгла ранимую детскую душу и намертво врезалась в память. Ник всю жизнь старался не допустить повторения сурового урока, который преподал ему Джим Хейворт — низкий человек и никудышный отец.       Поэтому, все эти недели он пытался выбросить жену из головы и из сердца так же, как выкинул из своей жизни. Ник пытался забыться в работе, топил разочарование в алкоголе и мечтал найти успокоение в объятиях других женщин. Сколько их побывало в его постели после спешного отъезда из Сан-Франциско? Много. Но ни одной не удалось заполнить страшную пустоту, унять боль и прогнать безнадежную тоску из его души. Ник не смог ни забыть, ни разлюбить жену.       Он подошел к столу и бросил взгляд на разложенные документы. Осталось поставить лишь свою подпись, и они перестанут быть семьей. Но разве теперь это возможно? Шэрен беременна. У них будет ребенок.       Ник не сомневался в своем отцовстве. Задавая эти ужасные, унизительные вопросы, он хотел обидеть Шэрен, сделать больно так же, как она сделала ему. Да, это мелочно и недостойно мужчины, но ведь он всего лишь человек и далеко не святой, а людям свойственны пороки. А даже если бы и была какая-то неуверенность, то злая ложь Шэрен развеяла ее целиком и полностью.       — Ребенок… — вслух сказал Ник, чтобы до конца осознать и поверить, что это ему не приснилось. Как странно, но эта новость только сейчас полностью обрела форму, вызывая робкую улыбку. Теперь между ним и Шэрен много больше, чем общие воспоминания, страсть и ложь. Их связывает кровь. Маленький человек. Ее частичка. А ведь он хотел детей. Нежных ангелочков с золотистыми кудряшками и синими глазками. И таких подарить могла только она.       Тихо скрипнула дверь, извещая, что Ник больше не один в переговорной. Он повернулся, рассматривая серьезные лица адвокатов. Трейси уверенно направилась к нему и, остановившись напротив, внимательно осмотрела документы.       — Вы не подписали, — она ткнула пальцем в согласие на развод и протянула ему ручку.       — Какой любимый цвет у Шэрен? — игнорируя протянутый «Паркер», спокойно спросил Ник.       — Что? — непонимающе переспросила Трейси.       — Любимый цвет Шэрен?       Во взгляде, которым она наградила Ника, явственно читалось огромное сомнение в его психическом здоровье, но после секундного колебания Трейси все же ответила:       — Синий.       — Я так и думал, — с тихой грустью проговорил он. Как же так получилось, что он не знал таких элементарных вещей? Потому что не спрашивал, не задумывался, не обращал внимания, считая все это мелочью. А вышло так, что он безумно любил, но совершенно не знал любимую.       Ник взял в руки согласие и еще раз взглянул на размашистую, узорчатую подпись Шэрен, затем разорвал в клочья.       — Что вы наделали! — изумилась Трейси, но Ник, не удостоив ее и взглядом, кивнул Брендону и ушел.       — Ненормальный! — в удаляющуюся спину, прошипела она. — И что это все значит?       Брендон сел в кожаное кресло и, отъехав от стола, остановился позади нее.       — Мне кажется, развод отменяется, — зевнув, поделился предположением он. — Помочь? — вкрадчиво произнес Брендон, с улыбкой рассматривая аппетитную задницу Трейси, которая, наклонившись, собирала слетевшие на пол обрывки бумаг.       — С чего такая доброжелательность? Весь уикенд слушал проповедь о смирении и терпимости?       — И меня от нее проняло, — он поднялся и, присев на край стола, серьезно посмотрел в сосредоточенное миловидное личико, оказавшееся рядом. — Расскажи-ка мне всю эту историю заново.       Трейси оторвалась от своего занятия и прямо взглянула в наглые ореховые глаза. Ее раздражала его вопиющая самоуверенность и высокомерная снисходительность, будто Брендон все еще видит в ней неразумного ребенка, который ничего не знает и не понимает. Трейси взрослая, успешная и привлекательная женщина. В адвокатской практике она часто сталкивалась с покровительственным отношением и вспышками сексизма от коллег-мужчин. Бывало, ее недооценивали, как соперника, потом жалели. И уж пасовать перед очередным надменным самцом не в ее характере.       — С чего ты взял, что я тебе буду что-то рассказывать и объяснять?       — Я ужасно голодный, — весело отозвался Брендон. — Предлагаю совместный поздний завтрак. Ты ведь не откажешь лучшему адвокату в стране?       Он довольно улыбнулся, когда Трейси, поражаясь его несносности, закатила глаза, а про себя подумала, что ей все-таки снова пятнадцать.