Эпоха Мародеров

      Утром Ремус не сразу спустился на завтрак. Он долгое время лежал и смотрел на потолок, размышляя над словами отца. Почему он был так жесток? Почему не может позволить ему уехать в Хогвартс, чтобы выучиться и стать настоящим волшебником? Матушка была права, это слишком жестоко! Он не заслужил такого отношения к себе. Надо было подделать отцовскую подпись и тут же отправить сову, пока она не улетела к себе домой. А потом как-нибудь добрался бы до «Кингс-Кросс» и уехал бы в школу, учиться, как все дети. Тело Джона пробивала дрожь, кажется, он снова заболел. Ужасная усталость сковала все мышцы. Спалось мальчишке плохо, но он больше думал, что это из-за того, что он плакал, пока не уснул. К счастью, кошмары не снились.       Решившись, Ремус медленно сел и свесил тощие трясущиеся ноги с кровати. После чего сделал усилие и встал. Мир покачнулся — пол явно ходил перед глазами волнами. И мальчик был вынужден схватиться за изголовье кровати, чтобы устоять на ногах. Снова он чувствовал, как тело его слабеет, словно готовится к чему-то. Каждый месяц происходит подобное, почти всегда в одно и то же время. Он подошел к календарю на стене и зачеркнул еще один день. Девятое июня. Интересно, сможет ли он уговорить отца за это время, что ему просто необходимо учиться в Хогвартсе? Домашнее обучение, конечно, шло очень хорошо, но мальчишка мечтал уже надеть галстук одного из факультетов.       Он надел штаны, застегнул идеально отглаженную рубашку и вышел из комнаты, завязывая тонкую ленту под воротом. Слегка растрепанные волосы, лежавшие непослушными волнами, он постарался зачесать назад, как это делает отец. И даже застегнул самостоятельно манжеты на крошечные запонки, что подобрала для него матушка.       Однако отца за завтраком он не встретил. За столом уже сидела Хоуп, что явно ждала сына. Это заставило Ремуса испытать легкий укол совести. Он и забыл, что мать не завтракает без него, а ведь все это время она ждала его. А в это время он лежал в своей комнате, пялил в потолок и проигрывал разговор с отцом раз за разом, придумывая все более сильные фразы, которые мог бы сказать ему вчера, чтобы не только сохранить письмо, но и убедить в целесообразности обучения в школе Чародейства и Волшебства. Стало невыносимо стыдно, потому мальчишка буркнул что-то, напоминающее доброе утро, и сел за стол, взяв покрепче вилку. Столовый прибор трясся и ходил в руке крайне неуверенно. Но, кажется, Хоуп Люпин делала вид, что не замечала этого. — Доброе утро, солнышко, — мягко поздоровалась она и приступила к завтраку. Ремус отметил, что сегодня мать была бледнее, чем обычно. И как-то обеспокоенно поглядывала на сына. Видимо, заметила, что ему снова нездоровится. Решив, что мать-то ничем не заслужила такого холодного отношения к ней, Джон неуверенно улыбнулся и воткнул вилку в «глаз» яичницы, глядя, как на жареные сосиски вытекает желток. — Доброе утро, мам, — произнес он и принялся есть. Однако, сердце рвалось от осознания, что не задай он вопросы, родители сами их не поднимут. — Мам… Папа ведь против того, чтобы я учился в Хогвартсе, да?       Хоуп Люпин судорожно вздохнула. Она понимала, почему Лайелл уехал так рано на работу. И была очень недовольна тем, что супруг не решил обсудить сразу с сыном этот вопрос. А еще больше была недовольна тем, что они продолжали держать в тайне от ребенка то, почему он не может пойти учиться в школу, которую закончил его отец. Ведь сама Хоуп была обычной магглой, прекрасно понимала, что мир волшебников для нее закрыт. Да и не очень-то туда стремилась. В конце концов, у нее был прекрасный муж, замечательный сын, любимая работа. А много ли нужно еще обычной англичанке в семидесятые годы двадцатого века? Ну, на самом деле, еще совсем немного. Хотелось не отвечать на неудобные вопросы. — Милый, давай ты поговоришь об этом с отцом? — предложила она, глядя на овощи в своей тарелке, и задумчиво разрезая кусочки бекона. — В конце концов, я совершенно ничего не понимаю в этой вашей школе. Может, у отца есть причина, по которой ты не можешь там обучаться? Мы неплохо учим тебя дома, разве нет? — Да, дома хорошо, — он не стал спорить. Родители, и, правда, дали ему прекраснейшее образование. Отец учил его магическим законам, истории магии, маггловедению. А матушка больше рассказывала о жизни в мире магглов. К тому же, она то и дело приносила кассеты для магнитофона, что стоял в их доме. Отличная версия Panasonic, которую сам Ремус просто обожал. Магнитофон часто перебирался в его комнату, вместе с записями песен Рэя Чарльза, Джимми Хендрикса и Фрэнка Синатры. — Но я хотел бы увидеть других ребят. Мне нельзя играть даже с ребятами со двора, хотя я обещал не рассказывать им о мире волшебников. Иногда бывает… одиноко, понимаешь? Я хочу общаться с другими ребятами. — Я понимаю, Джон, — она только сильнее склонила голову. Ремус, однако, продолжал ковырять еду и не смотрел на мать. Может, он сможет сделать из нее свою соратницу? Против двоих отец точно не выстоит! — И я очень хочу стать, как папа, когда вырасту, — продолжал он гнуть свою линию, не поднимая взгляда. — Я хочу получить свою волшебную палочку. И сдать все экзамены. А еще хочу завести друзей, и… — Ремус, пожалуйста, поговори об этом с отцом, — почти взмолилась женщина. Сын поднял на мать глаза и замер. Сердце его больно укололо в груди. Хоуп Люпин смотрела в стол и прятала заплаканные глаза за платком. Ее крохотный чуть вздернутый носик покраснел и опух. Лицо было таким бледным и несчастным, что мальчик тут же почувствовал себя самым отвратительным в мире существом. Он не знал, почему мать плачет, но чувствовал, что ей больно. И единственное, что он мог сделать сейчас — это встать из-за стола, подойти к ней и крепко обнять, шепнув тихо: — Прости. Я не должен был…       Кажется, для нежной и ранимой Хоуп это было последней каплей. Ее тонкие руки крепко сжали плечи сына, притягивая мальчишку к собственной груди. После чего женщина тихо заплакала в его светлую макушку, зарывшись носом в волосы. Люпин-младший же стоял перед матерью, и сердце его обливалось кровью. Зачем он так сделал? Разумеется, матушка сильно переживала за него, хотела, чтобы он выучился. Стоило сразу говорить с отцом, а не срывать свое настроение на той, кто точно не могла дать ему отпор. Она ведь даже не колдунья, почти ничего не знает о мире волшебников, кроме того, что рассказал отец. — Все в порядке, Ремус, — и миссис Люпин утерла слезы, после чего погладила сына по волосам. — Просто знай, что мама и папа делают все, чтобы защитить тебя от опасности. Даже если тебе кажется, что мы что-то делаем тебе во зло, это не так. Мы очень любим тебя, детка. — И я вас люблю, — тихо вздохнул паренек, так и не решившись вновь задать вопрос, который, как он был уверен, останется без ответа. От чего они пытаются его защитить? Что такое угрожает ему за пределами этого дома, что он должен постоянно сидеть в четырех стенах? Но матушка вряд ли ответит, а отец страшно хмурится, когда звучит этот вопрос. Они оба так добры к сыну, что тот просто не решается вновь причинять родителям беспокойство своими вопросами. Убеждает себя, что все еще слишком мал для правды. Вот вырастет — и точно все ему расскажут!       Джон вернулся за стол и быстро прикончил свой завтрак. Сегодня он занимался с матерью маггловскими дисциплинами. А это значит, что его ждали математика, письмо и литература. Что же, это значит, что в обед они могут потанцевать под новую кассету с записью выступления Синатры на одной из площадей Нью-Йорка. Может, это поможет ему отвлечься от ужасного письма, что скрывается где-то в отцовском столе, защищенном магией.

***

      Отец вернулся только под вечер. Ремус не слышал, как он вошел. После раннего ужина (и почему иногда они случаются так рано, это же глупо!) он сидел в своей комнате и задумчиво читал одну из книг, которую матушка задала ему в качестве домашней работы. Нужно было прочитать «Приключения Тома Сойера» и написать краткое сочинение. И он пытался погрузиться в книгу, отвлечься от мыслей о Хогвартсе. «…Верно, верно оказано в писании: век человеческий краток и полон скорбей. Так оно и есть!..»       О, он был согласен с тетей Полли, что восклицала в ответ на проказы маленького племянника. Скорби на человеческую жизнь выпадает немало. Например, тебя могут не пустить играть с мальчишками, что бегают прямо перед домом, могут запретить разговаривать с соседями. И даже не объясняют, в чем ты такой плохой, что тебя надо, как преступника, держать под замком, как дикое животное. Ремус судорожно вздохнул и помотал головой. Книга наталкивала его на не те мысли. Надо было читать внимательнее, погрузиться в процесс… «…Сегодня он не пошел в школу: будет лодырничать до самого вечера, и мой долг наказать его, и я выполню мой долг — заставлю его завтра работать…»       Надо же, какой Том глупый. Вот он, Ремус, многое бы отдал, чтобы учиться в школе. И не стал бы лодырничать. И был бы самым прилежным учеником в Хогвартсе. Интересно, а на какой бы факультет он поступил? Отец закончил Гриффиндор, говорил, что там учатся храбрецы и сильные волей. Смог бы он доказать, что достаточно смелый, чтобы учиться на Гриффиндоре? Опять мысли побежали в сторону школы, в сторону того, как отец был несправедлив… «…Том и в самом деле не ходил нынче в школу и очень весело провел время. Он еле успел воротиться домой, чтобы до ужина помочь негритенку Джиму напилить на завтра дров и наколоть щепок или, говоря более точно, рассказать ему о своих приключениях, пока тот исполнял три четверти всей работы. Младший брат Тома, Сид (не родной брат, а сводный), к этому времени уже сделал все, что ему было приказано (собрал и отнес все щепки), потому что это был послушный тихоня: не проказничал и не доставлял неприятностей старшим…»       Ремус захлопнул книгу и встал с кровати, вздохнув. Читать ее не было сил. По крайней мере, сейчас. Даже у Тома Сойера были друзья и младший брат. У Ремуса же не было никого. Ни друзей, ни братьев и сестер. У него не было любимых тетушек, бабушек, дедушек или кого-то еще. У него были только родители, которые так окружили его заботой и любовью, что мальчишка дома покинуть не мог. Бросив книгу на стол, Люпин-младший принялся ходить по комнате, считая шаги то вправо, то влево. Каждый раз получалось ровно пять. А он все ходил и бормотал себе под нос, замышляя: — В школе обязательно поднимут вопрос, почему я не приехал учиться. Ведь мама сама говорила, что учиться — это очень важно. Это долг любого гражданина Великобритании. А папа говорил, что если колдун не учится в школе, то его сила выходит из-под контроля, и он становится опасен для окружающих. Значит, они точно дадут мне учиться. Но почему так себя тогда ведут? Почему говорят, что я никогда не смогу учиться в школе?       Мысли терзали его голову. С одной стороны, Ремусу казалось, что родители его чего-то боятся. Словно не договаривают. Почему «такой, как он» не может ходить вместе со всеми в школу? Чем он отличается от тех же мальчишек во дворе? У него две руки, две ноги, два уха. Он не хромой какой-нибудь, не косой. Родители говорят, что он очень умный. Значит, должен учиться в школе, чтобы стать еще умнее. А вместо этого… — А вместо этого я сижу в этой дурацкой комнате, как пленник! — и он отшвырнул стул, который постоянно приходилось обходить. Отлетевший предмет мебели отодвинул плотно задернутую штору, и комнату, помимо лампы, осветил луч лунного света, что, кажется, только и ждал возможности ворваться в комнату к мальчику.       Стоило только белому свету проникнуть в комнату, как глаза у Люпина-младшего остекленели. Он замер, не смея свести взгляда от луны, что игриво заглядывала в окно. Неожиданно тело сковала сильнейшая боль. Мальчишка сам не осознал, как рухнул на пол. Сжался в комок, взвыв от ощущения выворачиваемых костей. Шрамы на лице покраснели и запульсировали. Руки его удлинялись, лицо, словно мягкая глина в руках мастера, деформировалось. Зрачки голубых глаз превратились в щелки, а разорванная одежда упала к ногам. Опустившись на руки и ноги, что постепенно становились лапами, Ремус задрожал сильнее. Из-под кожи резко рванула светло-каштановая короткая шерсть, что почти моментально покрыла все тело. И он задрал голову, что уже совершенно не походила на голову мальчишки. Это была волчья голова. Не такая длинная, как у обычного волка, с особой формой носа. Но, все же, уже не принадлежала человеку. Огромные мохнатые уши двигались, пытаясь поймать хоть один звук вокруг. Но стояла мертвая тишина. Тонкие мохнатые лапы выпускали когти и царапали паркет, вырывая из него щепки. Огромные, в дюйм длинной, клыки были видны из-под поднимающейся верхней губы волковидного существа. Вскинув голову к белой хозяйке, призвавшей свое дитя в мир магглов, оборотень взвыл. Вой прервался лишь когда он услышал за дверью дрожащий от напряжения мужской голос: — Коллопортус, — мистер Люпин взмахнул палочкой. Дверь в комнату мальчишки закрылась на магический замок. Теперь ее нельзя было открыть без использования волшебной палочки и специального заклинания. Но он не остановился и направил палочку вновь на дверь своего сына. — Протего хоррибилис.       Люпин-младший зарычал и попытался напасть на дверь, как вдруг просто перестал ее видеть. Вместо нее - лишь стена. Такая же стена, как и еще несколько, вокруг него. Гневно зарычав, он вновь подцепил лапой стул, и вгрызся в него зубами, выламывая одну из ножек. Оборотень страдал от собственных инстинктов. Он чувствовал совсем рядом людей, его сущность, полная ненависти к этим двуногим существам, рвала и метала, требуя найти их, вгрызться в их нежные мягкие мясные тела своими клыками. Перекусать каждого, разодрать кожу, оставить следы от собственных когтей на них телах. Однако Ремус не мог этого сделать. И потому выл, бросался на стены, рвал обои и клацал зубами.       Миссис Люпин стояла рядом с супругом и слушала, как их сын в очередной раз превращается в чудовище, о котором раньше она слышала только в сказках и книгах о всяких чудовищах. Никогда она бы не подумала, что сможет столкнуться с подобным в своей жизни. Но, вот уже шесть лет, каждый месяц, она слышит один и тот же леденящий душу вой, который каждый год становится все сильнее. И сейчас она подошла к двери, опускаясь перед ней на колени. Глаза покраснели и блестели от слез. Тонкие дрожащие пальцы осторожно гладили дверь по выпуклому узору. — Ремус, солнышко, — голос женщины дрожал от сдавивших горло слез. — Мама и папа рядом… Милый, пожалуйста… Все будет хорошо. — Хоуп, отойди от двери, — попросил дрожащим голосом мистер Люпин, снова взмахнув палочкой и накладывая еще одно защитное заклинание. Оно поможет сдержать оборотня, если тот попытается выломать дверь. — Сейчас это не наш сын… — Это ВСЕГДА наш сын, Лайелл, — Хоуп Люпин рыдала, прижимаясь лбом к двери. Она слушала, как волк ходит по комнате, воет, потому что не может добраться до людей. Как он скребется в дверь и пытается вырвать ее, найти ее. Он пытается найти собственных родителей, чтобы порвать их на части. — Что бы не произошло, он твой и мой сын!       Лайелл, опустив палочку, подошел к супруге и крепко обнял ее, погладив пальцами по плечам. На его бледном лице выступил холодный пот. Он сам был ужасно подавлен, хоть и пытался безуспешно держать лицо. Его крепкие пальцы попытались поднять супругу с пола. — Идем, милая. Мы ничем ему не поможем до утра… — Нет, — твердо ответила ему женщина и резко повела плечами, вырываясь тем самым из захвата супруга. После чего вновь прижалась к двери. Ее била мелкая дрожь. — Даже если я не могу ему помочь, я буду рядом. Я нужна ему, Лайелл. И ты ему нужен… Прямо сейчас. — Хоуп…       Однако мистер Люпин не мог с ней спорить. Плачущая супруга была слишком сильным ударом каленого железа по сердцу, что разрывалось на части каждое полнолуние. Мужчина вздохнул и сел рядом, обнимая женщину и прижимая ее к своей груди. Его пальцы гладили ее светлые волосы, пытались утешить мать, что слышала, как страдает ее любимый и единственный сын, но ничем не могла помочь ему. — Именно поэтому он не может учиться в Хогвартсе, моя дорогая, — голос его был низким, холодным. Лайелл Люпин не хотел этого произносить, он чувствовал, как умирает, произнося эти слова. — Они считают, что наш сын — чудовище… — Наш сын не чудовище, он болен и нуждается в сострадании, а не в ненависти, — выдавила не своим голосом миссис Люпин, вцепившись в одежду мужа дрожащими пальцами. Она всхлипывала, испуганно и страдающе, каждый раз, когда слышала, как Ремус рвет обои когтями или бросается на стены, не в силах вырваться из ловушки. — Мама и папа все равно любят тебя, милый. Все будет хорошо… Мама и папа рядом…