Глава 3 Проклятие рода
26 мая 2018 г., 10:15
Темно. Рядом кто-то есть — друг или враг? Ничего не видно. Как же она боится темноты! Пожалуйста, зажгите кто-нибудь свет, хотя бы маленькую свечку, только бы рассеять этот туман. Она ослепла и оглохла, а может ей уже нечем смотреть и слушать?
Это всего лишь очередной ночной кошмар… или нет? Почему она никак не может проснуться? Неужели все это происходит наяву? Кто-то совсем рядом. Кто-то к ней прикоснулся. Человеческое лицо, львиное тело, хвост скорпиона… Что это такое? Что ему нужно? Он хочет ее убить! Нет, не надо… пожалуйста…
— Тихо, тихо, Ариэль, это же я, — шептала Нарцисса, сжимая руку дочери, но та ее не слышала.
Короткий период тишины закончился и Ариэль снова заметалась на подушке. Нарцисса не знала, что страшит ее больше — когда дочь лихорадит в бреду и она начинает плакать и звать на помощь, но при этом постоянно отталкивает руку матери, или когда она, бледная, замирает на короткий срок и кажется, что жизнь покинула ее.
— Ариэль, это я… ты слышишь меня? — плакала Нарцисса, но Ариэль уже снова лежала неподвижно.
— Она без сознания, — тихо произнес лекарь. — Вряд ли она вас слышит.
То, что все говорили приглушенными голосами, словно Ариэль подписан смертный приговор, выводило Люциуса из себя. Он стоял за спиной жены и сжимал в карманах кулаки от страха и злости.
— Мы пытаемся…, но вы же знаете… яд мантикоры… — бормотал лекарь, без конца вытирая платком вспотевшее лицо.
Три дня — и никаких изменений. Лекари не могли найти лекарство. По правде сказать, то, что Ариэль осталась жива — уже настоящее чудо. Яд мантикоры убивает практически мгновенно, Ариэль повезло дважды — во-первых жало лишь слегка царапнуло кожу, а во-вторых в ту же минуту подоспел Снэйп с противоядием.
— Что это за противоядие, если оно не помогает? — злился Люциус.
— Против яда мантикоры вообще не существует действенной защиты, — покачал головой Северус. — Но при некоторой доле везения…
— При некоторой доле везения?! Она выпила это чертово зелье сразу же! — прошипел Малфой, теряя контроль. — Куда уж еще…
— Люциус, это противоядие помогло бы, если б на месте Ариэль были ты или я, — терпеливо начал объяснять Снэйп. — Более сильный организм. Здесь все имеет значение — вес, пол, сопротивляемость…
— Да, я знаю… извини, — сбавил тон Люциус. — Я просто…
Он замолчал. Снэйп тоже ничего не ответил. Что тут сказать? Ариэль висит на волоске — это всем понятно. Три дня специалисты Святого Мунго пытаются найти решение. Но все безрезультатно — алхимики не смогли найти лекарство от яда мантикоры за много лет, так что же могут сделать бедные лекари за три дня? Все это время Ариэль поили единственным, что хоть немного поддерживало ее — все то же очень слабое противоядие. Но нужно что-то еще… что-нибудь более действенное… Названия разных ингредиентов крутились в голове Северуса Снэйпа и он старался задвинуть подальше мысль, что все это бесполезно.
Люциус Малфой думал о том, как такое могло произойти. Они почти прижали мантикору к скалам, они все держали под контролем. Ведь мантикоры не нападают на врага столь превышающего силой и численностью. Но эта самка была особенной. Он сразу это понял — она дико кидалась на клетку, когда ее везли в имение, она бросилась вдогонку, когда ее выпустили в лесу. И она разорвала девятерых овчарок, когда свора загнала ее в тупик. Она дралась за свою жизнь до последнего, умирая долго и мучительно, пока они били по ней проклятьями. Смерть еще долго не забирала ее. Люциус почувствовал бы к ней уважение, но мантикора, умерев, упрямо тащила на тот свет и его дочь. И эта была самая страшная месть, которую только могла придумать ее звериная сущность.
Ариэль снова начала слабо всхлипывать и Нарцисса покрепче сжала ее руку.
— Ариэль, ты слышишь меня? Слышишь?..
А ведь она не хотела ехать. Люциус не мог отделаться от мысли, что этого можно было избежать — разреши он ей остаться дома. Но она побоялась спросить, а он не предложил. Он ведь видел, что ей жаль животное, что она не хочет смотреть на его смерть.
Когда мантикора вырвалась из кольца, они еще могли догнать ее до того, как она нападет на Ариэль, могли продолжить погоню. Они потеряли зверя из вида, но кинулись не на поиски, а к незащищенным дамам. Вот только Ариэль среди них не оказалось. Она намеренно отдалилась ото всех и Люциус чувствовал свою вину за это.
— Надо отвезти ее домой, — сказал он.
Нарцисса подняла на него испуганные глаза.
— Забрать из лечебницы? — оторопела Беллатрикс.
— Но… Люциус, мы не можем…, а вдруг… — залепетала Нарцисса.
— Сегодня же, — отрезал он и вышел из палаты, провожаемый потрясенными взглядами. Ему было все равно, что они думают о нем, будто он бесчувственный сухарь и ему на все наплевать.
Он не мог дать логичное объяснение этому решению даже самому себе. Ему просто хотелось, чтобы Ариэль находилась в Малфой-Мэнор. Он гнал от себя мысль, что это, возможно, последние ее дни, а она так мало провела времени дома.
* * *
Родственники съехались, казалось, со всего света. Дом наполнился шумом и суетой. Все наперебой давали советы, ссылались на каких-то «надежных лекарей», сыпали «проверенными» способами лечения, и бесили главу дома чрезвычайно. Ариэль разместили в комнате на первом этаже, где из большого камина, соединенного на прямую с лечебницей Святого Лоскута, попеременно выскакивали лекари с очередным бесполезным лекарством. Нарцисса почти круглые сутки не покидала свой пост у постели дочери и безостановочно плакала. Не смотря на то, что Ариэль перестала метаться в бреду и все время спала, состояние ее ухудшалось и никто не мог сказать ничего определенного. — Мама, тебе нужно хоть немного поспать. Нарцисса обернулась и посмотрела на сына. — Лекарь сказал, что она еще долго не проснется, тебе не обязательно сидеть с ней рядом, — призывал он к здравому смыслу. Она не хотела уходить, но Драко потянул ее к выходу, а сил сопротивляться не было. Люциус остался один. Он бездумно обвел комнату глазами — на всех поверхностях стояли бесчисленные пузырьки с разноцветными зельями; сел на стул рядом с кроватью, на котором всегда сидела Нарцисса, и уставился на дочь. Лицо ее было таким бледным, что сливалось с подушкой, веки подрагивали. Никогда в жизни Люциус не чувствовал себя беспомощным до такой степени, что хотелось кричать от собственного бессилия. Он поглядел в зеркало, висевшее над каминной полкой, оттуда на него смотрело отражение Ариэль. Он резко повернулся и глянул на дочь. Она лежала с открытыми глазами и пыталась ему улыбнутся. Это было так неожиданно, что он немного растерялся. — Как ты себя чувствуешь? — Хорошо. Спать только хочется, — голос был таким слабым, что его сердце болезненно сжалось. — Это я тебя разбудил? — Нет, я… просто проснулась. Люциус внимательно вглядывался в ее лицо. Свечение, исходившее от Ариэль, было едва заметно и он никак не мог разобрать, что оно означает. — Я позову кого-нибудь… — Нет. Она на мгновенье прикрыла глаза и он едва не сорвался с места, чтобы броситься за лекарем, но через секунду она снова посмотрела на него. — Я умру? Внутри у него все похолодело. — Нет, что ты. Все будет в порядке, — заверил он так убедительно, как можно заверять только во лжи. — Это проклятие, я знаю, — прошептала Ариэль. — Тетя Калумния мне говорила, что я умру в восемнадцать лет. Вот старая дура! Калумния Малфой, его двоюродная тетя — безумная ведьма, которая только и делала, что пугала детей дурацкими страшилками. Он ненавидел ее будучи ребенком, потому что она без конца предвещала ему множество всяческих болезней. Он ненавидел ее став взрослым, потому что она не упускала случая заметить, что род Малфоев вырождается из поколения в поколение. И он никак не мог заткнуть ей рот, потому что она его родственница и ей больше ста. Калумния умерла, когда Ариэль было пять лет. Какую чушь она успела наговорить маленькой девочке? Люциус хотел сказать ей, что все это глупые выдумки выжившей из ума женщины, но в этот момент дверь в комнату отворилась. Он обернулся и увидел Драко. — С кем ты разговариваешь? Люциус снова повернулся к Ариэль, но глаза ее были крепко закрыты — она уснула так же неожиданно, как и проснулась. Он даже засомневался — а не привиделся ли ему этот разговор. Может он уже просто сходит с ума?* * *
— Эта идиотка наплела ей про какое-то проклятие! Ее давно следовало запереть в психушке и не выпускать оттуда никогда! Мне следовало подумать о том, чтобы изолировать своих детей от нее… Люциуса переполняли разные эмоции. С одной стороны он злился, что какая-то старуха запугала Ариэль дурацким проклятием. С другой, он был рад, что Ариэль проснулась, а это значит, что она идет на поправку. Он обернулся и посмотрел на брата. У того было очень странное выражение лица. — Ну что еще? — М-м-м…, а больше Ариэль ничего не сказала про проклятие? — осторожно спросил Регнумус. — Что-то вроде того, что она должна умереть в восемнадцать лет. Регнум помрачнел. — Что?! — не выдержал Люциус. — Знаешь, это проклятие… не то, чтобы совсем уж выдумка… Люциус какое-то время молчал, а потом подошел к большому кожаному креслу, решив, что ему лучше сесть. А еще захотелось чего-нибудь выпить. — Почему я об этом ничего не знаю? — почти спокойно спросил он. — Потому что ты живешь в Британии, и забываешь наведываться к старожилам рода. Они хранят много разных историй. — Хорошо, рассказывай. — Я сейчас точно не вспомню… В доме полно родственников — надо спросить кого-нибудь из старших. Каллида — она знает все подробности. Люций подавил поднимающуюся внутри бурю. — Позови. Регнумус не стал спорить и молча вышел из кабинета, а когда вернулся, ведя под руку пожилую даму, Люциус уже мерил шагами зеленый ковер. Разбитая стеклянная дверца большого книжного шкафа говорила о том, что он уже частично выпустил пар. — Люций, здесь слишком холодно для меня, — капризно сказала старуха. — Разожги камин, мальчик мой, и придвинь мне кресло — я не могу долго стоять на ногах. Люциус заскрипел зубами, но взмахнул волшебной палочкой. Женщина тяжело уселась у самого огня и достала тонкую сигару. Неспешно закурила, окутавшись клубами отвратительно-сладкого дыма, и только потом произнесла: — Что ты хотел узнать, Люций? — Калумния рассказывала Ариэль о каком-то проклятии, — сразу сказал он, — что-то про восемнадцатилетние. Вам что-нибудь известно об этом? — Да-а-а, — протянула Каллида и замолчала. — И что же это за проклятие? — терпеливо спросил Люциус после паузы. Старуха посмотрела на него долгим проницательный взглядом и он почувствовал себя нашкодившим школьником, отчего стал злиться еще сильней. — Это очень, очень старая история, — медленно и со вкусом начала Каллида и Люциусу понадобилась вся его выдержка, чтобы не огреть старуху Ступефаем. — Мой муж рассказывал мне, что когда-то давно молодой юноша из рода Малфоев ухаживал за прелестной девушкой… Каллида затянулась сигарой и закашлялась. Регнумус, заметив, как на лице старшего брата медленно, но верно формируется бешенство, быстро поднес женщине бокал воды. Она выпила залпом, прочистила горло и продолжила: — По легенде, в доказательство его любви, девушка попросила принести ей очень редкий цветок. Мирус Спарсус Азуреус Грамен. — Мирус Спарсус…? — Азуреус Грамен. Юноша раздобыл его. Но в это время его младшая сестра, которой вот-вот должно было исполниться восемнадцать лет, сильно заболела. Ей очень понравился редкий цветок и он подарил его сестре, а не своей невесте. Снова затяжка и новые клубы дыма. — И что было дальше? — А дальше… — выдохнула Каллида. — Дальше невеста закатила жениху жуткий скандал и он бросил ее. — И? — Муж говорил, что якобы девица прокляла род Малфоев… хм-м-м… и юная мадмуазель Малфой умерла в день своего восемнадцатилетия. Какая феноменальная чушь! Люциус посмотрел на Регнумуса и тот сказал: — Так это или нет, но с тех пор девушки, урожденные Малфой… Наступила тишина. Люциус в ступоре переводил взгляд от брата к старухе и обратно. Если бы на роду было такое проклятие, он бы об этом знал! Просто не мог не знать! Но все дело в том, что… — Девочки в семье Малфоев большая редкость, — сказала Каллида. — А последняя была… — Люциус изо всех сил напрягал память, вспоминая генеалогическое древо. — Деспери, почти четыре века назад, — мрачно ответил Регнумус. С гулко бьющимся сердцем, Люциус встал, подошел к книжному шкафу и взмахнул волшебной палочкой. Нужная книга находилась на самом верху. Она мягко опустилась к нему в руки, и он нервно зашелестел страницами, пока его взгляд не остановился на строчке: «Деспери Адель Малфой. 10.03.1642 — 10.03.1660». Мир вокруг покачнулся. Люциус стоял, сжимая в руках старый фолиант в кожаном переплете, и пытался привести мысли в порядок. — Была еще одна девочка. Тристин, — произнесла Каллида. — Пятнадцатый век. Люциус пролистал еще несколько страниц. «Тристин Элен Малфой. 02.11.1453 — 02.11.1471». — Отчего они умерли? — Я могу ошибаться, но вроде бы одна от драконьей оспы, другая погибла при пожаре. — Вы знали, — прошептал Люциус. — Вы с самого начала знали, что Ариэль обречена. — Все, что я знала, это то, что две единственные известные девушки, урожденные Малфой, умерли в возрасте восемнадцати лет. — Умерли в день своего рождения, — Люциус с ужасом осознал, что до дня рождения Ариэль осталось чуть больше двух недель. — Это могло быть совпадением. — Совпадением?! — он резко обернулся и посмотрел на Каллиду. — Это не может быть совпадением! — Мы говорим всего лишь о двух девушках, а не о ста двух. — Вы давно должны были мне это рассказать! — Зачем? — спокойно осведомилась Каллида. — Мне никогда не казалось, что дочь имеет для тебя такое уж большое значение. Это был удар ниже пояса. Регнуму показалось, что Люций сейчас убьет старуху, до того страшные у него были глаза. — Не смотри на меня так, мальчик мой. Даже если бы мы рассказали тебе о проклятии, едва Ариэль родилась, что бы это изменило? Что бы это изменило? Он бы не отпустил ее в другую страну. Он бы держал ее рядом с собой все эти восемнадцать лет. Он бы уделял ей больше внимания… Или нет? Он не испытывал особой радости, когда она родилась. Узнай он тогда, что Ариэль отмерено всего восемнадцать лет — как бы он это воспринял? Максимум — огорчился? — Неважно, что бы это изменило. Важно то, что вы знали и спокойно молчали. — Не надо пытаться найти виноватых, Люций, — резко сказала Каллида и ее голос вдруг утратил старческую вялость. — Ты сожалеешь о времени, которое мог бы провести с Ариэль. Но я надеюсь, о, Мерлин, надеюсь, что у тебя еще все впереди и ты еще успеешь загладить свою вину перед ней. Старуха поднялась из кресла и заковыляла к выходу, но у самых дверей она обернулась и произнесла: — Люциус Абрахас Малфой, я нянчила твоего отца, я нянчила тебя и твоего брата. Не думай, будто мне все равно, что будет с твоими детьми, — и вышла, оставив после себя лишь отвратительный запах ванильных сигар.* * *
— Снять такое древнее проклятие… не думаю. Нужно искать противоядие. — Единственное известное противоядие ей не помогает. А если мы сможем снять проклятие с рода, тогда, возможно, Ариэль пойдет на поправку и так. — Лучше искать решение конкретной проблемы, чем пытаться снять какое-то абстрактное проклятие, которое к тому же проявляется совершенно по-разному — заражение, удушение, отравление… — Да, и потом разве проклятие не должно исчезнуть само, если просто нарушить его ход? Если противоядие будет найдено, и Ариэль спасется, то проклятие потеряет свою силу. Камин уже почти погас. Из-за горизонта начал выкатываться солнечный диск, озаряя кабинет первыми лучами нового дня. Из-за портьер, обоев и ковра свет казался зеленым, как будто в воздухе клубилась изумрудная пыль. Пепельницы были переполнены, но ни один эльф не решался сунуться в комнату, когда хозяин был мрачнее тучи. Мужчины громко спорили друг с другом, и только двое из них сохраняли молчание. Люциус чувствовал себя уставшим и разбитым, он без конца тер переносицу и безостановочно курил. От обилия мыслей, вихрем проносящихся в его голове, становилось все только запутаннее. Должен же быть какой-то выход! — Северус, что скажешь? — произнес он наконец. Снэйп ответил не сразу. Он глядел куда-то в пол, ничего не видя перед собой, и напряженно думал. Заражение, удушение, отравление… — Мирус Спарсус Азуреус Грамен, — медленно проговорил он после долгой паузы. — Что это такое? Я никогда не слышал о таком растении. — Это всего лишь легенда, может такого цветка и не существует… Думаешь, это может как-то помочь? — Я думаю, что между проклятием и тем, как оно проявляется должна быть какая-то связь. На Ариэль напала мантикора, но это не было несчастным случаем. Это случилось из-за проклятия. Сейчас Ариэль нужно лекарство от яда… — Растение может оказаться противоядием? — Растение может оказаться тем самым связующим звеном, — с этими словами Снэйп резко встал, быстро подошел к большому камину, со сложным рельефным рисунком из переплетающихся змей и исчез в ослепительно вспыхнувшем зеленом пламени. Вернулся он через полчаса, держа в руках старую толстую книгу с золотым тиснением. За это время в кабинете не было произнесено ни слова. — Спраут не знает такого растения, — сразу сказал Снэйп, едва шагнув из камина, — но в этой книге оно есть. В разделе исчезнувших видов. Драко выхватил из рук своего бывшего декана фолиант. — Исчезнувшие виды растений… исчезнувшие… — он открыл нужную главу и стал водить пальцем по странице. — Мирус Спарсус Азуреус Грамен, невероятно редкое растение, имеет большую волшебную силу… полностью исчезло в семнадцатом веке. На картинке был изображен удивительно красивый синий цветок, над которым клубилась мерцающая дымка — маленький туман, персональное прозрачное облачко. Тупик. Люциус откинулся на спинку кожаного кресла и закрыл глаза. Ладно, он небезгрешен — но в чем провинилась Ариэль? За что ей такое наказание? Взгляд Драко застыл на странице. Он стоял так, не шевелясь и сжимая в руках книгу, минут пять, пока его взгляд не сфокусировался на соседнем растении. Фалсус Румор. Исчез в прошлом веке. Под названием был нарисован другой цветок — ромашка зеленого цвета. В памяти что-то стало смутно вырисовываться — он приехал навестить Ариэль — вот она бежит к нему по хрустальным ступенькам с застывшими внутри кузнечиками и стрекозами, а в руках полная охапка зеленых, звенящих как колокольчики, ромашек, которых Ариэль почему-то упорно звала лилиями. «Это для мамА…». — Постойте! Этот Фалсус Румор… растение вот тут… никуда оно не исчезло! Это же поющие лилии! Ариэль собирала их для мамы… Люциус открыл глаза и резко выпрямился в кресле. — Откуда она их взяла? — Они растут в Бэльстэке. Этот их сумасшедший садовник, помешанный на цветах… Альторо! Рогатый недочеловек. Во Францию Люциус Малфой прибыл через двадцать минут. Еще четыре минуты ему понадобилось, чтобы добраться до Бэльстэка. Садовника разыскивать не пришлось, он копошился у самых ворот, зарывая в землю какие-то семена — видимо очередные цветы. — Месье Малфой! — садовник поклонился, сняв шляпу, и его маленькие рожки блеснули в свете солнца. — Здравствуй, Альторо. — Месье Малфой желает, чтобы Альторо доложил мадам Максим о приезде господина? — Нет, я искал тебя. — Как будет угодно месье, — садовник снова поклонился. — Но скажите Альторо, здорова ли юная мадемуазель? — Об этом я как раз и собирался поговорить. Люциус сел на одну из изящных белых лавок, тянущихся вдоль дорожки к замку. Альторо замер перед ним в полупоклоне. — Альторо растит для мадемуазель прекрасный цветок! — забормотал он. — Альторо взял семя акации, жасмина и магнолии и закопал их вместе с волоском мадемуазель. Альторо поливал росток только утренней росой. Альторо уверен, цветок будет прекрасен, как мадемуазель. Мадемуазель понравится… — Благодарю, Альторо, — перебил Люциус. — Уверен, мадемуазель будет в восторге, но сейчас ей нужен другой цветок. Я слышал ты выращиваешь некие поющие лилии. — О, да месье. Фалсус Румор — нигде в мире больше нет этих цветов. Мадемуазель хочет, чтобы Альторо нарвал ей букет поющих лилий? — Откуда у тебя эти цветы? — спросил Малфой, игнорируя вопрос. — Считалось, что они давно исчезли. — О, нет, месье. В дальних уголках земли можно найти самые удивительные растения. Но волшебники не хотят искать так далеко. Альторо много ездил. Альторо нашел Фалсус Румор. — Отлично. Тогда может быть ты знаешь о цветах, под названием Мирус Спарсус Азуреус Грамен. Люциус замер, в ожидании ответа. — Да, месье, Альторо знает про этот цветок. Увидеть Мирус Спарсус Азуреус Грамен — мечта всей жизни Альторо. — Он существует? Где его можно найти? — Малфой немного подался вперед от нетерпения. — Боюсь, месье, Альторо не знает где искать его, — садовник виновато опустил глаза и принялся топтаться на месте. Люциус сосчитал про себя до десяти, а затем сказал: — Послушай, Альторо. Присядь… Старик испугано посмотрел на Малфоя и несмело опустился на краешек скамейки, нервно теребя свою шапку в руках. Ему еще не доводилось сидеть в столь высоком обществе. — Это очень, очень важно, — медленно проговорил Люциус, подчеркивая каждое слово. — Мадемуазель сейчас в очень плохом состоянии. На нее напала мантикора, и ей требуется противоядие. Но для этого нужен этот цветок — Мирус Спарсус… Иначе мадемуазель умрет. Где его можно найти? Подумай. Подумай хорошо. Но Малфой уже пожалел, что рассказал Альторо про отравление Ариэль. Тот, казалось, совершенно потерял способность нормально мыслить. Его лицо исказилось, шапка выпала из дрожащих рук. Он как выброшенная на берег рыба открывал и закрывал рот, не в состоянии что-либо сказать. По морщинистым щекам покатились крупные слезы. — Альторо! — повысил голос Малфой, выходя из себя. Что толку сидеть и плакать? Мужчины должны действовать, принимать решения, искать выход, а не распускать нюни. — Ты знаешь где можно найти это растение? Думай! От этого зависит жизнь мадемуазель. — О, месье, Альторо действительно не знает, где растет Мирус Спарсус Азуреус Грамен. Но может быть месье Контаджио поможет господину. — Контаджио? — Месье Контаджио уже доставал для Альторо семя этого цветка. Но Альторо не смог его вырастить. Это очень редкий и очень своенравный цветок. — Кто такой этот Контаджио? И откуда он достал цветок? — Альторо не знает откуда. Но месье Контаджио знает очень много разных вещей. Это волшебник из Сицилии. Только месье Контаджио разговаривает не со всеми. Многие волшебники хотели встретиться с ним, но получили отказ. Альторо не знает, почему месье Контаджио решил помочь старому садовнику. Домой Люциус вернулся в состоянии тревожного предвкушения. В кармане он нес письмо для таинственного Кантаджио, написанное рукой Альторо. Малфой не стал рисковать и решил, что если этот Кантаджио такой разборчивый в своих знакомствах, то лучше выйти на него через кого-то, с кем у него уже налажены отношения. В холе разноцветными огнями сверкала огромная, пушистая елка, верхушка которой терялась где-то под потолком. С тяжелых ветвей свисали яркие игрушки и колокольчики. Традиция украшать рождественскую елку прозрачными игрушками из чистого льда была придумана Нарциссой лет десять назад, и, просуществовав два года, ею же была похоронена. Случилось это после того, как Ариэль сказала, что елка без цветных игрушек и гирлянд «какая-то грустная и безликая». Обычно колокольчики на елке высоко звенели. Люциусу никогда это не нравилось — но семья была в восторге и он решил уступить в этой мелочи. Но сегодня елка «молчала» и он вдруг осознал, что ему не хватает этого привычного перезвона. Рождество обещало стать самым кошмарным в его жизни. Грустным и безликим. Как елка с ледяными игрушками. Первым делом Люциус направился в совяльню, чтобы отправить письмо. Он прошел мимо красивых элитных сов, красноречиво свидетельствующих о его материальном положении, и поманил к себе неприметную, по виду совершенно обычную сову. Трудно поверить — но именно эта сова была самой дорогой в его коллекции. Некрасивая, грязно-серого цвета, она была раза в два умнее своих роскошных соседок, он использовал для особых поручений. Отправив письмо, Люциус какое-то время смотрел ей вслед, пока та не скрылась из виду. Он знал, что сова доставит послание во что бы то ни стало, но все равно не мог не волноваться. Следующие три дня прошли в тоскливом ожидании ответа. Малфой не знал, пошлет ли Кантаджио ответ с его умной совой (тогда письмо придет в Малфой-мэнор, какой бы адрес не был написан на конверте) или использует для этих целей какую-нибудь другую (значит письмо получит Альторо). В послании не было ни слова о самом Малфое, Альторо просто написал, что хочет встретиться с Кантаджио. Однако ответ сразил Люциуса наповал. Простым ровным почерком на небольшом куске пергамента было написано: «Я с удовольствием встречусь с вами, мистер Люциус А. Малфой. С н.п. Альберто Кантаджио», и адрес на обратной стороне. — Ты уезжаешь? Сейчас? — Это срочно. — Люциус, тебе все равно, да? Тебе безразлично? Он промолчал. — Сегодня же Рождество, ты мог бы… — У меня нет на это времени. Нарцисса глядела на него глазами полными слез. Он знал, какие мысли крутятся у нее в голове — что для него дела важнее семьи, что он чудовище, и как она вообще могла выйти за него замуж… — Люциус, почему ты на мне женился? Почти угадал, подумал он. — Тебе ведь и правда все безразлично. Ни я, ни Ариэль никогда не были тебе по-настоящему нужны. Он молча застегивал рубашку. — За всю жизнь ни одного теплого слова… Неправда! Он говорил ей теплый слова. Много раз. — Ни разу простого — «я тебя люблю»… И почему для женщин это так важно? Как будто его отношение к ней измеряется в количестве признаний в любви. Он женился на ней, выбрал ее из сотен других, но нет, ей нужны еще какие-то доказательства. — Почему ты такой, Люциус? Потому что нельзя быть одновременно сильным мужчиной и сентиментальным сопляком. — Всю жизнь я терпела твое пренебрежение… Он застегнул часы на запястье. — Твою вечную занятость… Накинул мантию. — Ты думаешь, мне нравиться быть на вторых ролях? Взял со стола перчатки и шарф. — Хотя куда там на вторых… я даже в первую десятку не вхожу, а Ариэль и в первую сотню! Она лежит там при смерти, а ты спокойно уходишь… Какие у тебя могут быть дела? Ариэль умирает! Люциус, она ведь умирает… Нарцисса опустилась в кресло и снова заплакала. И это заставило его ускорить свои сборы и покинуть спальню как можно скорей. Он бы предпочел встретиться лицом к лицу с пятью мантикорами сразу, чем смотреть на женские слезы. — Люциус, пожалуйста, я умоляю тебя, — прошептала она вслед, всхлипывая и заикаясь. — Если мои слова хоть что-то для тебя значат. Не уходи. Хотя бы сегодня. Ты можешь хоть раз в жизни отложить свои дела и остаться дома? Сейчас не время… Ты должен быть здесь. С нами. — Я постараюсь вернуться побыстрей, — сухо сказал он и вышел из комнаты, которую делил с этой женщиной больше двадцати лет. Он не стал ей рассказывать, куда направляется и зачем, прекрасная понимая, что хватается за соломинку. Он не хотел ее обнадеживать и стоически терпел ее несправедливые обвинения. Ведь он любил ее, что бы она там себе не думала.
