Death online

      Началас война. Самая страшная война, как ховаривает мой дед. Нынче по радио передают, што немцы оккупировали уже много наших территорий и скоро они подойдут к Минску. Моя Матушка жила в Ленинхраде. Она вышла замуж за Отца, родила меня, и, только как мне стукнуло пять лет, мы переехали в Минск, близ Европы. Но живём мы не в самом Минске, а поодаль от него. Батя отправился на фронт, и я скучаю за ним. Мне страшно. Я тока и умею, что управляться по хате и робить на огороде. Я очень скромная и товарищей у меня нет. У меня только Катька и кошка Муська. А ещё мне скоро будет четырнадцать лет.       Двадцать второго июня прохремели первые взрывы. Нам никак не выехать отсюдова. Железнодорожные пути и аэропорты были взорваны. Как ховаривают, у нас в городе нету бомбоубежищ. В хазетах писалось, што к ноябрю правительство будет переделывать подвалы под бомбоубежища, но война не дала завершить начатые планы. Утрем двадцать третьехо июня все радио сообщали: «Хороду Минску дан сихнал воздушной тревохи». Дома никого не находилось, меня охватил страх, и я выбежала искать укрытие. Пока я бежала, обнаружила, што никто даже не подаёт страху и продолжает заниматься своими делами дальше, тока бабы побежали в киоск за продуктами. Забившись в лисью нору под деревом недалёко от военного блок-поста, я думала, што это спасёт меня. Но тут мужики, одетые в обычные одежды, напали на наших солдат. Диверсанты!       Охваченная страхом, я хотела обождать тут до окончания взрывов и выстрелов. В норе было сыро и пахло землёй. В моих курчавых вихрах спутался сор и сухие листья. Мне было некомфортно находиться тут. И, когда было всё затихло, как мне почудилос, я чуть привстала, выхлядывая на поверхность. Прям перед моим лицом пал солдат. Я никогда не забуду этот дикий взор. Одно око было прикрыто веком больше, чем другое, а в самих очах ухасала жизнь, вытекая из пулевого ранения во лбу алой кровью. Я шустро укрылась обратно, штоб меня не заметили немцы. И тут я почуяла, што што-то льётся в моё убежище, я провела рукой по мокрому месту и подставила её под лучик света, што проникал в нору. Кровь. Кровь того солдата. Боженька, спаси и сохрани меня.       Когда отступили противники, выстрелы сменилис жутким хулом. Я выползла из укрытия на поле битвы и узрела, как по небу пролетело девять худящих бомбардировщиков. Они направлялись куда-то в сторону вокзала, и тут же появилис наши истребители. Они подбили один из вражеских самолётов - он падает.       Утрем двадцать четвёртохо июня в восемь сорок прозвучал сихнал воздушной тревохи. Взрывы, крики, люди бехут из хорода, ищут укрытие. Всё охвачено охнём, трамваи перевёрнуты, дорохи в колдобинах, вокрух бардак и разруха. Мертвецы. По всем улицам лежат трупы, части тела, потроха... О Боже... Там лежат чьи-то мозхи!       Женщин и детей ведут на эвакуацию, я в их числе, крепко держа Матушку за руку. Прямо над нами прохудел пролетающий вражеский самолёт и сбросил на нас бомбу, волосы на моей голове встали дыбом. Наверное, в тот момент бомба отражалась в моих голубых глазах. Матушка плакала, смотря в небо: — Машенька, я люблю тебя! — она крепко обняла меня, уткнув моё лицо себе в грудь, штоб я ничего не видела. — Матушка!       Прохремел взрыв. Я умерла? Умерла, да? Трупы. Кровь. Матушка. Крики. Кишки. Мозги. А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!       Скрежет металлических пластин... Искры... Лица... Ты хочешь их убить, не так ли? Вендетта. Плачут чайки... Искажается... Звенит... Кто ты? Радуга... Хочь выпить чая? У нас много сахара. Присаживайся. Улыбка. Какие красивые у тебя клыки. Вам тоже налить чаю, медвежонок? Вы потеряли лапу. Мой двор совсем зелёный и военный. Под забором лежит голова солдата... он устал. Может, тоже прихласим его на чай? Ты так похожа на меня, Радуга! Да мы ведь сёстры, Маша. А как там Ваши пионеры? Всё так же играют в казаков-разбойников. Мальчишка... Зачем он ударил меня? Куда же все пропали? Одиноко. Хочу покачаться на качели. По морю плывут самолёты, плача как чайки. Плачут... Плачут... Болото с камышами... Я опускаюсь в него на качелях. Руки хватают меня... Топят... Вздох... Пронзает холодом... Розовое пятно... Ещё одно... Много розово-белых пятен... Наслаиваются голоса... Потёмина... Потёмина... Потёмина... ПОТЁМИНА! А-А-А-а-А-а-а-а-а-А-а-а! Больно! Не трохайте меня! Ты позволишь себе терпеть? Маша, верни нашу Матушку. Самолёты забрали её. В сарае лежит топор и серп. Айда собирать рожь в поле! Взмахиваю лезвием, и красные ключики воды бегут по моим ногам колосками. Попалась волку. Бедная овечка. Волк в шкуре овечки. Да что с тобой такое? Ты посмотри на себя! С тобой никто не будет дружить! Что не так? Ты видела, што стало с твоими пшеничными волосами? Они седые! Старуха! Нет. Ведь это не так. Сестра, не обижай меня. Роха её такие лохматые. Мы совсем не похожи. Она овца, а я девочка. А может, я кукла? Кукла? Кукла... Кукла... Кукла... Кукла... Неваляшка запрокинулас на бок. Потрескалас. Она смотрит на меня своими глазами и хлопает ресницами. Дяденька раздвигает мои нохи. А мои нохи такие красные. Больно. Бахрянец. Бахровые реки. Натачивают лезвие. Лязхает... Лязхает... Лязхает... Холова хуся падает на траву. Перья летят у меня изо рта. Я раздуваю одуванчики дыханием. Я лечу. Летят парашютики семян. На них бомбы. Падают. Взрываются. Пластмассовый мир победил. Ликует картонный набат. Рык режет собой тишину. Волчара нелепо холодный. Он съест меня! У меня же есть кусачий топор! Вспорю ему живот. Смех колоколов. Звонко смеются. Церковь очистит волка от хрехов. И мой топор. А волк-то подлец, чихает на немецком. Да это же переодетый солдат! Он слишком волчий на вид. Я бы не догадалас. Умри, фашист! Покайся в своих хрехах! Звон с колокольни раздавался истошнее. Хроб опускают в нору. Это же я в хробу! Красные маки в руках. А, нет, это кровь. А в горле сопят комья воспоминаний. Ха-ха. Матушка, забери меня отсюдова! Я так больше не буду! Я буду хорошей картинкой. Я буду комсомолкой. Тикают бомбы. Тикают. Тикают... Тикают... Тикают... В них живёт моя подруха кукушка. Её надо спасти, она в заточении. Ходют тут всякие. Ступайте отседова! Нечего маячить по речке! Радуга-дуга, забери меня! Лям-парам-пам-пам. Што-то стены в дверях остыли. И сестричка радужная. Траурный мячик стеклянного глаза. Ты совсем уже ко-ко-ко? Ау-у-у-у-у! Раз-два-конь-семн двадцать-пять я иду тебя капать. Но сна чала пр игла шу хри бы на арлдеку. Сес тра, прв аквл ик лпад ымыл воаиир............................ по-мо-хи мне......................

***

— Потёмина! Потёмина! — пыталась дозваться до белокурой девушки медсестра в бело-розовом халате.       Думаю, у неё шизофрения. Девочке на вид лет четырнадцать, а волосы белые, как будто она давно забальзаковского возраста. И глаза её, словно она уже ничего не видит. Белые-белые. Я даже пыталась с ней поговорить. Я немного знаю английский язык. Наверное, она бы не поняла по-японски. Девочка отстранёно пялилась по сторонам. Будто и не видела меня и даже не услышала обращения. Я повторила вопрос. И только тогда она что-то промямлила себе под нос на незнакомом мне языке, а потом резко начала с интересом рассматривать шовчик на смирительной рубашке. Эмоции её всегда были скудны, застывшее на лице выражение то ли страха, то ли слабоумия. Блаженная — так бы сказал мой покойный отец. И имя у неё какое-то христианское - Мария. Как Мария Магдалина.       В столовой я её редко замечала. По-моему, она даже не ест ничего, а вместо этого на стенах рисует какие-то каракули. Находится в своём мирке, и что там творится - известно только ей самой. Санитарки и моют её, и ухаживают за ней, когда девочка в спокойном состоянии. Да, она не всегда спокойна. Иногда она начинает истошно орать на всё отделение и громко заливисто смеяться. Тогда у неё вырастают бараньи рога, а глаза окрашиваются в радужный цвет, и затем сюда сбегаются санитарки и дают команду "связать". Ремни на её смирительной рубашке автоматически застёгиваются, и девочку уводят куда-то в лаборатории. Когда это происходит, она становится совсем буйной. Вырывается, разрывает ремни и нападает на андроидов. Однажды она не только вывела из строя несколько медсестёр-андроидов, а даже убила парочку пациентов. Крови было так много! Залитый кровью пол был похож на поле красных хиганбан[1], которые от первых лучиков солнца становились ещё пышнее.       Я часто рисовала её с этими загадочными цветами. В моей палате поставили мольберт с холстами, и я писала картины целыми днями, залечивая душевные раны. Это было частью моей терапии. Правда психолог сказал бы (глядя на мои картины), что у меня выраженная депрессия. На холсте появлялись безумные глаза белёсого цвета, белые кудри, отрешённое выражения лица и букеты хиганбан. Волк в овечьей шкуре.       Я почти вылечилась. Слышала, что скоро меня отсюда выпустят и сотрут это клеймо с руки — крест с дьявольскими крыльями. И это даёт мне океан надежды. За этими толстыми стенами меня ждёт свобода без таблеток и серых помещений. Здесь очень жутко, но они на самом деле мне помогли. Меня... Меня изнасиловали и убили. Я была полуживая, когда в дырку в моём животе вгоняли член, и когда мои кишки вываливались на тротуар. Казалось, эти муки никогда не кончатся. Их было двое — какой-то жирный офисный планктон, у этих двух кусков дерьма в голове сплошное гуро[2]. Нет. Надо всё забыть.       И вот настал тот день! Я мигом побежала на мед-пост к санитаркам, привскакивая, как маленькая девочка: — Тау, меня выписывают сегодня, да? Я совсем нормальная и здоровая! Видите, да? — подняла я руку, показывая свою боевую готовность. — Прошу уточнить своё имя и фамилию, — отозвалась одна из них, мягко улыбнувшись. — Хотару! Хотару Тецуя! — аж подпрыгнула я. — Пожалуйста, подождите. Идёт поиск имени, — в её розовых стеклянных глазах начали быстро-быстро бегать белые строчки. — Поиск завершён. Совпадения найдены. Пациент здоров. Выписка сегодня. Пройдёмте на сведение чип-тату. — Ура-а-а-а!       И я с радостью пошагала за андроидом. Они посадили меня на стул, взяли руку и лучом света провели по предплечью, чернила на руке потускнели. Операция прошла на редкость безболезненно. Позор с руки был выведен. И я уже стою на пороге открывающейся металлической двери, одетая в лёгкое белое платье. — Спасибо вам большое, — махала я рукой санитаркам. — До свидания! С выздоровлением, — махали в ответ медсестрички, выстроившись в ряд.       Розовая армия девушек-врачей, все на одно лицо, и костюмы у них одинаковые. Но все они очень красивые.       Я снова обернулась к ним: — А с той девочкой, с Потёминой, всё будет в порядке?       Девушки одновременно кивнули. А я шагнула навстречу свету в новый мир. Я уже даже позабыла, как это, когда ветер развевает мои каштановые волосы. Эх, желаю и тебе найти свой рассудок, Мария.

***

      Кажется, это и есть тот момент, когда понимаешь, что всё, что с тобой случилось — просто ошибка, дурацкий сон. В глаза бьёт солнце, и я, потягиваясь, пытаюсь сбросить с тела последние оковы кошмара.       Что-то не так... Я ещё не поняла что, но что-то не так... Солнце. Небо. Стоп, небо? Разве мы не были в здании? Я лежу на какой-то полянке. Неужели меня выкинули здесь? Неужели это... не сон? Начинаю судорожно вдыхать воздух, тело услужливо подсказывает всю гамму болевых ощущений, не так давно им испытанных. И одежда та же, если можно назвать тряпочки и лоскутки одеждой. Но, насколько я вижу, нет ни синяков, ни кровоподтёков, в изобилии украшавших моё тело ещё вчера. Поднимаю руку. Все ногти на месте. И пальцы. Как будто всё в порядке. Страшная догадка раскалённым прутом пронзает мозг. Я, кажется, всё-таки умерла. Я начинаю вспоминать всё, что было до этого, и неожиданно осознаю, что это гигантская ошибка. Эти воспоминания петлёй сжимают моё горло, погружая в пучину безумия. — Эй, детка, как ты думаешь, будет рад твой папа получить в подарок твою почку?       Лысый здоровяк поигрывает ножом, плотоядно посматривая в мою сторону. Я уже целый день в этом подвале. Нужели папа не мог меня найти? Словно угадывая мои мысли, оборачивается второй, худосочный брюнет. У него слегка оттопыриваются уши, что придаёт совершенно дурацкое выражение лицу. — Твой отец тебя не найдёт. Мы вообще в другой стране. — Чего вы хотите? Что вам надо от меня? — голос слишком высокий, в нём сквозит паника. — Мне нужна месть, детка. Твоему отцу заказали моего брата, и он убил его. А я в отместку убью тебя, — он улыбается почти нежно.       Ах да, забыла сказать. Мой отец — киллер, наёмный убийца. Работа проблемная, зато адреналина достаточно. Особенно мне. Особенно сейчас. Я пытаюсь анализировать ситуацию, но в голову приходит только то, что всё дерьмо. Первый удар застигает врасплох. Нет, всё же люди — жуткие сволочи. Я сплёвываю кровь на пол и поднимаю озлобленный взгляд на брюнета. Хотя, о чём это я? Сколько раз мне доводилось видеть, как изощрённые пытки моего отца любого доводили до состояния, в котором человек способен лишь скулить и умолять. Я знаю, что меня ждёт.       Боль превращается в красное озеро, и я не могу выплыть из него. У этого парня проблемы с психикой, мелькает в голове отстраненная мысль. Что-то падает. Может, это мои пальцы? То, что люди называют гордостью, было сломлено ещё тогда, когда он выдернул мои ногти. Осталось только скулящее… нет, вопящее от боли существо, умоляющее о смерти, как о великой милости.       Я вырываюсь из озера боли и безумия только в Пургаториуме. Что бы ни говорили об этом месте, по крайней мере, они смогли возвратить мне рассудок. Ну, или часть рассудка. Я вырываюсь из алого озера всё чаще, и всё дольше задерживаюсь в реальном мире.       Беловолосая девочка — Мария. Говорят, что она умерла при падении бомбы. Странно, мне кажется, смерть должна быть быстрой, как падение с крыши или авария. Почему же она здесь? Может, было и что-то ещё? Может она уже была сумасшедшей при жизни или падение бомбы запустило начало шизофрении? В конце концов, падение бомбы — слишком киношный ужас. Когда её глаза меняют цвет, её уводят. Очень быстро. Я засыпаю. Погружаюсь.       Брюнет — Дэниел, Дэни, Дэн. Пронзительно-зелёный взгляд. Его всё мучают кошмары, кошмары несбывшихся надежд. Иногда мы говорим — нас не держат в камерах. Никого не держат. Но он мало говорит. Его гложет внутренняя боль, может, даже пострашнее моей. Я не знаю. У каждого из нас здесь своя драма. Глаза заволакивает красным...       Эмма. Она растягивает букву "э", когда произносит своё имя. Голубовато-белые волосы острижены в короткий ёжик, а глаза ярко-бирюзовые. Она так любит говорить, часто рассказывает сцены домашнего насилия, от которых у меня кровь в жилах стынет. Это хорошо, а то иногда я думаю, что по венам у меня бежит огонь. Красный. От одного слова воспоминания возвращаются - я задыхаюсь. Тону.       Металл. Холодный, гибкий. Металлическая спинка кровати возвращает меня в реальность, кажется, как раз тогда, когда я пытаюсь перегрызть её. Я чувствую, как он течет. Изменяется по моему желанию. Двери тут металлические, я могу попасть куда захочу. Это странно, но эта мысль первая, что появляется в голове. Впервые хочу подняться. И нахожу эту комнату. Тут везде странные штуковины вроде шлемов, а на экранах наши фотографии. Я узнаю Эмму, Марию, Дэна, себя и других. Наклоняюсь к экрану, на нём что-то вроде характеристики на меня: возраст, смерть... Первый раз красное озеро не утягивает меня. Может, это любопытство? На экране мелькает надпись: «бодрствует». Я кошусь на чужие экраны. Дэн, например, «спит». И Мария — «жуткая личность».       А для чего же шлем? Я недоумённо морщусь, а потом решаю надеть его. В конце концов, если это место для санитаров, то и мне не повредит. Сначала я не замечаю ничего необычного, а потом в поле зрения попадает большая красная кнопка. Похоже, чтобы шлем заработал, её и надо нажать. Я нажимаю на кнопку...       Этот ребёнок — ангел! Он вправду ангел! То, что он излучает: доброта, свет... свет в кромешной тьме. Когда всё вокруг так ужасно, даже не верится, что такие бывают... Погодите, это ведь не мои чувства... Это же эмоции Дэна. А вот и он! Малыш с заплаканными зелёными глазами. Он кажется таким жалким, несчастным, что у меня даже какой-то материнский инстинкт просыпается. Белокурый ангел протягивает ему игрушку, и я понимаю — у зелёноглазого нет шансов. Невозможно не полюбить свет, когда всю жизнь живёшь во тьме. Когда ты ещё совсем ребёнок, но уже успел во всём разочароваться. Его эмоции льются в меня, заставляя смотреть на мир, словно через его глаза.       Мне и самой так хочется его утешить, помочь ему, и, когда ангелу это удается, мне кажется, даже я влюбилась в него. А малыш Дэн... у него и вправду нет шансов. Он провожает взглядом уходящего ребёнка. И я провожаю его взглядом вместе с ним. Наверное, теперь у меня тоже нет шансов. Потому что я тоже жила во тьме. Но моя тьма… она красная.       Я резко открываю глаза и смотрю на экран. Дэн уже проснулся, вот меня и выкинуло из его фантазий. Интересно, ему постоянно снится один и тот же сон? Чёрт, надо бы уходить отсюда. Не думаю, что мне вообще можно находиться здесь.       По дороге к себе в палату заглядываю к Дэниелу. Он не хочет разговаривать, и я не хочу. Мы сидим рядом и молчим. Долго. Перед тем, как уйти спать, я говорю: — Я видела твоего ангела, Дэн.       Меня провожает пристальный взгляд сияющих зелёных глаз.       В последующие дни мы сидим рядом в столовой и периодически даже обсуждаем, как уныло в этой лечебнице. Если честно, то поговорить с кем-то для разнообразия, оказывается, не так уж и плохо. Я могу рассказать ему что-то о своей жизни и что-то о своей смерти. Вот только ни у меня, ни у него прогресса в лечении нет. Постепенно мы оба осознаем, что нам придётся задержаться здесь очень и очень надолго. Кажется, что, в числе прочего, ему нужно избавится от болезненной привязанности к белокурому мальчику, но это как раз то, чего он не может себе позволить. А я не могу простить своего отца за то, что позволил похитить и убить меня.       Вероятно, всё это затянулось бы на долгие месяцы, а потом годы, если бы не одна счастливая случайность в виде внезапного приступа белого барашка-Марии, которая умудрилась разрушить парочку андроидов и частично само здание лечебницы.       Мы с Дэном случайно обнаруживаем разлом в стене и сначала даже глазам своим не верим. К тому же, все андроиды заняты разбушевавшейся Марией, другого шанса может и не представиться. Недолго думая, решаем, что это знак судьбы и отправляемся в большое путешествие на свободу.       Я помню лицо Дэна, когда мы вышли. Оно было таким… одухотворенным. Словно он сейчас примется целовать землю, но вместо этого пошел снег. Он спускался пушистыми хлопьями нам на плечи, и я, повинуясь неожиданному порыву, крепко обняла стоящего передо мной юношу. Он неуверенно обнял меня в ответ. — Свобода, братишка! — Да… Свобода, сестрёнка.       Мы стояли, обнявшись, и, кажется, даже плакали от счастья. Я точно плакала, а он никогда не признается. А потом разошлись в разные стороны — волки-одиночки. Не созданы мы с ним, чтобы играть в паре. Я только понадеялась, что у него всё сложится хорошо.