Темное отражение
10 января 2020 г., 10:43
С момента прибытия Альмы в семейный замок семьи Мармо минуло около двух недель. За этот срок девушка если и успела понять что-нибудь наверняка, то только то, что она определенно что-то не осознаёт в самой сути течения жизни или просто не учитывает в своих рассуждениях каких-то очень важных факторов.
Ситуация складывалась, пожалуй, во всех отношениях парадоксальная. Альма провела ещё несколько незаметных осторожных проверок, чтобы в конце концов убедиться, что тело мог занять только демон — не озлобленный дух, не магическое создание, вроде оборотня-лиса или чудовища-кота, не кто-то ещё из подобных. Как раз это колдунью и смущало. Многие магические создания могли быть очень хитрыми, могли изворачиваться и долгое время подражать человеку, если им было нужно это, но вот демоны… они, особенно слабые, зачастую напоминали кровожадных сумасшедших: бегали по стенам, шипели, рычали, бросались на людей или кривлялись. Это была тьма в самой ее сути — уродливая, мерзкая и низменная, скопление ненависти, чревоугодия и похоти, в них не находилось даже проблеска человечности. Что говорить, таких тварей зачастую и разумными было бы тяжело счесть. Но если бы в Моране был действительно сильный демон, способный убедительно играть роль и придумывать планы, то он бы просто не стал унижать себя дотошным копированием предыдущих привычек девушки.
Тут стоит отметить, что если в теле правда потустороннее существо, то точность его подражания человеку и в частности характеру Мораны и в самом деле поражала. Колдунья внимательно смотрела, но кроме непомерного аппетита кузина не демонстрировала вообще ничего подозрительного. Ни сверхчеловеческой скорости, силы или реакции, ни слишком острого обоняния, ни тяги к сырому мясу, ни каких-то особенных особенных проявлений жестокости. Ну то есть, конечно, она была до крайности вредной и надменной шестнадцатилетней девчонкой, но мало ли на свете людей с тяжёлым характером, особенно в таком возрасте?
Более того, Альма много общалась с юной госпожой Мармо, и колдунья нередко видела ее в библиотеке с книгой. Демон с книгой? Это уж точно совсем шло в разрез с любыми представлениями о темных существах — искусство и творчество в любом своём проявлении были для них чужды и непонятны. А Морана исправно просиживала по несколько часов над сборниками поэзии! И когда колдунья, обратив внимание на это обстоятельство, завела непринужденный разговор о содержании очередного фолианта, Морана даже поддержала его — и по всему выходило, что она правда читала, а не просто смотрела в книгу с сосредоточенным видом. Тут же ни у одного демона, тем более низшего, не должно было хватить терпения! Альма пошла дальше и предложила Моране свой карманный сборник с совсем плохонькими стихотворениями собственного сочинения — получила шквал вполне заслуженной критики, облачённой в довольно жесткую форму, и доказательство того, что Мара правда читает и правда разбирается в том, что читает.
В конечном итоге Альма со слабым намеком на внутренний дискомфорт поняла, что она сама начинает путаться в происходящем. Мандаринка продолжала настаивать на том, что она чувствует что-то подозрительное. Колдунья же каждый день проводила время с Марой, и ей казалось, что они могли бы как минимум считать друг друга неплохими приятельницами. По-человечески. Слишком по-человечески.
С одной стороны Альме было любопытно, какой оборот примет в конечном итоге это необычное стечение обстоятельств, — наблюдение было сравнимо с непредсказуемым свободном бегом облаков по мутному небосводу. Какая-то часть колдуньи, даже если она сама принимала живейшее участие в событиях, оставалась лишь внимательным созерцателем жизни. Кроме того, если это и впрямь демон — а согласно ее проверкам это мог быть только демон, — то это абсолютно уникальный экземпляр. Она могла бы лучше изучить его и узнать вещи, которые и не снились старейшинам из ордена Святой Девы.
Но с другой стороны… с другой стороны Альму стала не столько раздражать, сколько нервировать, нарушая внутреннюю гармонию, вся эта неопределённость. Ей не нравилась мысль о том, что в теле не Морана и ее привычки банальным образом повторяют из соображений безопасности. Потому что ей правда нравилась кузина. По крайней мере то, что девушка имела возможность наблюдать сейчас. Да, действительно, характер госпожи Мармо был довольно тяжёлый, но прекрасные цветы не портило наличие шипов. Морана была резкая, но вместе с тем проницательная, достаточно умная, с сильными впечатлениями и собственным свободным взглядом, который она не считала нужным прятать. Ее хрупкая целостность, столь редко встречающаяся среди людей, и грустные звонкие ноты одиночества вызывали любопытство и желание долго-долго вглядываться в чужое сердце. И Альме в самом деле хотелось бы гулять с кузиной, обсуждать музыку, поэзию и историю, любоваться цветами. И то, что все это — то, что колдунье было искренне приятно — так или иначе содержит пряные оттенки фарса вызывало тоскливое покалывание в груди.
Надо было выяснить наконец, со стопроцентной вероятностью, Морана это или нет. И способы были — почти десяток. И все агрессивные. Все разрушат состояние хрупкого равновесия.
Альма, наблюдая за цветами в саду и раздраженно трогая большим пальцем свои короткие ногти, под которыми ей снова мерещилась грязь, с усмешкой прикинула, как бы на ее месте поступил «правильный» член ордена. Все было очевидно: при малейшем подозрении начертил бы магический круг и облил девчонку освященной водой, после чего в случае присутствия демона немедленно провёл бы ритуал изгнания. Но такой вариант ей уж точно никак не подходил. Надо было придумать другой способ, безболезненный. Она не хотела потерять только немного наладившиеся отношения с кузиной и тем более не могла позволить себе бездарно лишиться ценного источника информации. Она не будет неосмотрительной.
***
Пока все шло относительно неплохо. При чем именно «относительно» здесь, пожалуй, было ключевым понятием — слишком много неопределенности и переменных. Страх. Постоянно — липкий страх, что его присутствие все же раскроют и отправят туда, откуда демоны приходят в подлунный мир. Да, Адский Двор был совершенно ужасен, буквально омерзителен, и, несмотря на то, что демоны появлялись именно там, никто из низших ни за что не пожелал бы вернуться туда. В противном случае у них и не было бы причины для того, чтобы захватывать человеческие тела. Что его напрягало, кроме присутствия члена ордена Святой Девы, так это мера собственных возможностей. Он нисколько не заблуждался в том, что такое низший демон, он в конце концов достаточно видел их в аду — сотни и сотни обезумевших от боли и ужаса, кровожадных тварей, сжираемых ненавистью и грызущихся друг с другом ради куска гнилой плоти. Мало кто из существ его подвида был способен хотя бы рассуждать, не говоря уже об изучении чего-то, а хитрые интриги оставались уделом сильных, то есть либо сотворенных непосредственно Мастером, либо сожравших за время своего существования много человеческих душ. Он ни к одной из этих категорий не принадлежал: он сам, как и все низшие, появился из грешной души, а сожрать ещё никого не успел. Но тем не менее!.. Тем не менее он разобрался в предметах, которые были совершенно чужды его природе. Он мог читать книги. Конечно, это было вынужденной необходимостью, — конечно, это нисколько его не затрагивало, не вызывало ничего, кроме скуки и раздражения, но все же, ориентируясь на критические трактаты и дневник Мораны, он худо-бедно формулировал собственное «мнение». И, видимо, у него получалось хорошо, потому что Альма говорила с кузиной с живейшим интересом. Очевидно, что начала она эти обсуждения в основном с целью новой проверки, но в какой-то момент от неё потянуло искренней увлечённостью. Даже свои дурацкие стихи вручила. Стихотворения и правда были дурацкие, уж технику-то — череду ударных и безударных слогов, сочетания согласных и гласных, — и соблюдение формы он всегда мог сверить с эталоном. Но именно тогда, когда он изнывал над маленьким сборником, произошло что-то довольно необычное. Нет, его ничего не потрясло, не подняло из глубин что-то выжженное пламенем Адского Двора. Более того, ему было откровенно тоскливо — за редким исключением все было о том, чего он не мог понять: гармония природы, бабочки-цветочки-облачка, дружба, долг, бла-бла… почти обидно было ощущать себя чем-то неполноценным, изуродованным и противоестественным. Но когда он закончил, он вдруг обнаружил, что впервые за все время своего существования в теле Мораны перестал следить за временем. До этого, поскольку читать ему было трудно, он всегда выбирал конкретное количество минут — не всегда одинаковое, чтобы не вызвать подозрений — и заканчивал тут же, едва истекала последняя. В этот раз он даже забыл о течении секунд. Странно. Очень странно. Будь он чуть более наивным, сказал бы, что его это увлекло, но процесс в общем-то все равно остался отталкивающим и довольно мерзким. На следующую ночь он увидел сон. Да, иногда демоны все же спали — редко, очень редко, это был то ли второй, то ли третий раз за полтора месяца, когда он действительно уснул. Сон был смутным, невнятным и тяжёлым, похожим на липкую паутину. Он был мужчиной и, кажется, кого-то долго искал в холодной сырой темноте, но никак не мог найти. Чей-то печальный голос тихо окликнул его по имени — он не знал этого имени и не помнил этого голоса. А закончилось все в итоге, конечно же, закономерными жуткими образами Адского Двора — такими, что он подскочил с довольно громким инстинктивным рычанием и выпущенными когтями и клыками. Хорошо, что в комнате никого не могло быть из-за охранного заклятия, а то от такого зрелища с его природой все в миг стало бы очевидно. Когда удалось успокоиться, он крепко задумался, сидя на кровати. Интересно, видели ли сны другие низшие демоны. «Да видели, должно быть, — неуверенно предположил он в конце концов. — Почему бы и нет?». Нет никакого основания для того, чтобы он отличался от всех прочих. Он не стал сильнее, он, напротив, в плане демонической энергии только слабел все больше и больше. Он чувствовал, как девчонка из ордена каждый день молится своей блядской Деве, и молитвы эти причиняли ему дискомфорт даже на таком расстоянии, подобно тому, как долетают до тела обжигающие искры племени. Интересно, блять, специально ли она делала это для того, чтобы сокращать его без того далеко не выдающиеся способности? Или просто дань религиозным бредням? Кстати, об этом. Колдунья мастерски скрывала свою ауру и другие иные скорее всего не могли бы определить по ней никаких ее чувств, но чутьё демонов в этом плане сильно отличалось. Для них все человеческие эмоции обладали своим собственными запахами, которые они улавливали также, как и все прочие. Маскировочные чары, конечно, сильно мешали, но они все равно не подавляли запахи эмоций целиком. Как он и предполагал, Альма ни в чем не была уверена наверняка. Конечно, она не успокоилась на неправильно освященной воде, которую он сумел проглотить в первый день. Но его жутко пугало то, что он не замечал, что она делает и как его проверяет. Девчонка без преувеличений была очень умна. Однако запах стойкий сомнений, исходящий от неё, немного успокаивал. Она не знает точно. Не знает. Просто не может знать! Удивительно, правда, было ещё и то, что при наличии определенных подозрений от Альмы все же не пахло ни страхом, ни ненавистью, ни даже злобой. Может, ее слова, произнесённые в самый первый день, не были лицемерием целиком и полностью. Но это неважно. Это не значит, что член ордена вдруг пощадит порождение тьмы, даже если он попытается объясниться с тем, что занял пустое тело и вообще был смирным ягнёнком все это время. Ничего подобного даже пытаться пробовать провернуть не стоит! Во-первых, не стоит заблуждаться. Доверие — человеческий недостаток. Во-вторых, он надеялся, что бытие смирным ягнёнком — это все же вынужденная временная мера. Придерживаться ее постоянно было бы просто невыносимо. Он и так буквально с ума сходил от невыносимого голода, неудовлетворенных желаний и невозможности открыто выплёскивать злость. Голод, похоть и гнев разрывали его изнутри, и он не знал, сколько ещё сможет справляться со своей природой ради выживания. Как-то вечером он сидел за туалетным столиком Мораны и с настоящим удовольствием расчесывал волосы, периодически надевая ту или иную побрякушку, чтобы покрасоваться. Обычное дело для самовлюблённых глупых девчонок. И для таких существ, как он, — тоже. Украшать себя и любоваться было чертовски приятно, и от этого он не мог избавиться никак. Ещё одна склонность, лежащая в самой сути, не столь неудобная, как мучительный голод или животная похоть, но тем не менее никак не поддающаяся его контролю. Ну хоть это он мог позволить себе без опасений. Раздался тихий стук — он отвлёкся и повернул голову, подозрительно прищурившись. Из-за двери пахло Альмой. — Кто? — коротко уточнил он. — Я не одета, — он уже собирался ложиться «спать», как только вдоволь наиграется с драгоценностями юной госпожи Мармо. — Мара, это я, — раздался из-за двери мягкий голос Альмы. — Можно я зайду, пожалуйста? — Входи, — с фырканьем отозвался он, отворачиваясь обратно к зеркалу. Колдунья скользнула в покои кузины и весьма негромко — для человека практически бесшумно — прикрыла за собой дверь. Он делал вид, что не смотрит на нее, но на самом деле тревожно следил краем глаза. Адепт ордена постоянно крутилась рядом с Мораной, поэтому было немудрено предположить, что однажды она заявится и в покои тоже — он подготовился и, испытав по истине ни с чем не сравнимые ощущения, убрал кое-где скопившуюся демоническую энергию с помощью религиозных предметов. В какой-то момент, кстати, Альма даже перестала раздражать настолько сильно, чтобы желать ее немедленно прикончить. Против его воли появились другие мысли — например, что у девчонки симпатичное лицо и красивые ноги, и он был бы совсем не против завести с ней интрижку. Однако он не заблуждался — это было не больше, чем голос его темной природы; он не настолько идиот, чтобы рисковать маскировкой ради секса. «Здесь нет демонической энергии сейчас, — без особенного успеха попробовал он убедить себя, не давая разгораться едкой удушающей паранойи. — Она ничего не найдет и не почувствует. Я в безопасности, — ложь! — Нельзя позволить страху выдать себя». Внимательные серо-голубые глаза обратились к его лицу, очевидно, изучая выражение. Он почувствовал легкий запах, слабо пробившийся из-за магической маскировки, — запах был сладковато-ласковым, странным. Восхищение? Хах. Очень странно, что не зависть. Разве не зависть была бы закономерной? — Ты и в самом деле необыкновенно прекрасна, кузина, — с насмешливой улыбкой уронила колдунья. — Редко кому действительно идут такие украшения, но в твоих волосах они смотрятся, словно переливающиеся капли росы на нежных лепестках. Это завораживает. — Я знаю, — самоуверенно отозвался он, заменив алчный оскал, готовый появится на губах, на надменную тонкую ухмылку. И, повернувшись, снисходительно добавил. — Ты тоже ничего, — они общались достаточно долго для того, чтобы Морана хоть немного оттаяла к ней. Альма беззлобно усмехнулась и подошла чуть ближе, порывшись в своем внутреннем кармане. Прямо сейчас она была одета в наряд своей матери — платье ей шло, хотя она надевала что-то подобное с большой неохотой. Она не была так изящна телом, как Морана, не открывала плечи и шею, но ему иногда чертовски сильно хотелось стащить несколько слоев чёрной ткани, взять девчонку за волосы, оттянуть голову назад… — Я принесла тебе заколку, — довольно тепло прокомментировала колдунья, извлекая на свет божий украшение. Он уставился на цветок черной розы в слегка грубоватых пальцах поздней гостьи. Побрякушка была симпатичная. Но ведь это не просто так, верно? Конечно же, черт возьми, это преподносится сейчас не от одного лишь расположения к кузине! «Проверка, — моментально взревело все внутри. Он тщательно принюхивался, но не ощущал никакого запаха и никакой подозрительной светлой энергии. Но это его ничуть не успокоило. — Совершенно уверен, что это очередная проверка. Ну, собственно, зачем бы ещё она к Моране заявилась?». — Что ж, у тебя действительно есть слабые намеки на вкус, — он натянул усмешку, глянув на собеседницу с невозмутимым превосходством. Иронично, что у него этих самых намеков не было даже близко. Альма засмеялась. — Можно я надену? Обещаю, что буду осторожна. — Надевай, — разрешил он спустя пару мгновений колебаний. Можно было бы попытаться устроить скандал в духе, мол, не смей меня трогать, но… но после всех прикосновений, которые он уже разрешил и перетерпел, это выглядело бы странно. Он жутко напрягся в ожидании действия, успокаивая себя только тем, что его реакция намного быстрее человеческой. До сих пор он не был агрессивным, и Альма едва ли ожидает что-то по-настоящему плохое. А он… он понимал по запаху, где именно ее защитный талисман, — и понимал, что, почуяв малейший намёк на подвох, он успеет этот талисман сорвать и вцепиться зубами ей в горло или пробить когтями грудную клетку. Для него это было бы крайне неблагоприятно и неудобно, но если не будет иного выхода — он сумеет, его сил хватит на это даже сейчас. Девчонка может быть сколько угодно рассудительной, но вот только люди очень хрупкие. «У меня будет меньше десятой мгновения, но я успею. Я успею ее убить в случае необходимости». Ничего не произошло. Альма осторожно дотронулась до пышных густых волос Мораны и, легко улыбаясь, принялась собирать пряди в не слишком замысловатую конструкцию, чтобы скрепить все новой заколкой. Ее прикосновения были мягкими и ласковыми, она не делала ничего особенного. Он замер, потому что в этом простом ощущении его что-то сильно ударило, совсем лишая мыслей. «Эти человеческие руки такие… тёплые?». Он нелепо попытался прислушаться к себе, сбившись с нити размышлений. Ничего не понятно. Во всяком случае он был точно уверен, что никогда раньше не испытывал ничего подобного. Он даже не знал, что это такое. Какая-то не мучительная, но неприятная судорога прокатилась из самой глубины сущности, так и не достигнув сознания. Сравнимо с тем, когда пытаешься пошевелить затёкшей от долгой неподвижности конечностью, а она, разумеется, не повинуется, доставляя дискомфорт. «Что это? — озадаченно спросил он у самого себя. — Внутри груди что-то, мешает дышать, но не душит. Будто бы там тоже появилось… тепло? Но тепло — это свет, а от света нам всегда больно и неприятно. Но сейчас ни того, ни того нет. Не понимаю». Колдунья заметила его замешательство и прервалась, негромко уточнив: — Что-то не так? Мне перестать? — Нет, — несколько растерянно отозвался он. — Нет, все в порядке, заканчивай. Просто странно, — и, вспомнив об осторожности, поспешил оправдать подобное заявление. — У меня не было… подруги, близкой настолько, чтобы позволить сделать нечто такое. Все же служанки — это совсем не то же самое. «Не ослаблять бдительности, — непоколебимо напомнил живущий в глубине судорожный животный страх. — Это может быть что-то долгосрочное. Возможно, она все-таки опасалась, что я наброшусь на неё, почувствовав малейший намёк на опасность, поэтому и выбрала что-то, действующее не сразу». Альма закрепила в густых чёрных волосах цветок и улыбнулась, любуясь результатом своей работы. С некоторым интересом глянул на себя и он сам — действительно, выглядело это хорошо. Больше собственной внешности, пожалуй, ему понравилась мысль, что его соотносят с чем-то изящным и притягательным для людей, с розой, которую столь часто выбирают поэтишки в своих похожих друг на друга сравнениях. Он покосился на позднюю гостью, пытаясь догадаться, ждёт ли она какого-нибудь эффекта, но ее взгляд не был испытующим или вопросительным. Впрочем, это ничего не доказывало. Он растянул губы в надменной усмешке, доказывая свою невозмутимость. И все же... что это было только что?
