Цветок, бабочка и паук в лунном свете

      Утро началось мерзко, потому что Морана, оказывается, давненько не бывала на богослужениях. Он до последнего шипел, отмахивался и пинался, надеясь остаться в постели, но в конечном итоге все равно пришлось вставать и собираться. Служанки, опасаясь попасть под горячую руку «невыспавшейся» Моране, чуть ли не дрожали, пока затягивали шнуровку скромного закрытого платья и собирали в простую прическу густые волосы. Не зря. Он был зол — и ему очень хотелось запустить чем-нибудь в кого-нибудь, а вспыльчивость Мораны вкупе с ранним временем давала ему возможность сделать это вполне безопасно для себя.       Он ненавидел дни, когда семейка Мармо вылезала молиться в храм и, разумеется, тащила с собой юную госпожу. Он всякий раз не знал, справится ли он, сумеет ли спокойно достоять до конца. Ладно хоть, что вуаль надевали все женщины, и за тканью никто не видел выражения его лица и того, как двигается челюсть: клыки так и стремились вылезти.       Понятно, эгрегор* богини смерти, в которую верили здесь как во всесильное существо, не был столь могущественным — хотя жрицы в чёрном и утверждали, что могут изгонять «злых духов», выпроводить его из тела они ни за что не сумели бы. Кишка тонка. Поэтому и стоять на богослужениях было хоть и очень неприятно, но не смертельно. Вздумай его кто-нибудь затащить, например, в храм к Пречистой Деве, которой молилась Альма, он бы и шагу внутрь сделать не смог — эта религия была специально заточена под борьбу с мраком, верных последователей у неё было много, повторяемых ритуалов тоже много, то есть их эгрегор был гораздо больше. И энергия его отличалась жгучей светлой враждебностью по отношению к демонам. Может, ему ещё очень повезло, что семейка Мораны предпочитала не столь опасную религиозную концепцию.       Но даже если и повезло, благодарить за это мироздание почему-то совершенно не хотелось.       Все прошло как обычно. Добирались пешком, на своих двоих, потому что, во-первых, так полагалось, а во-вторых лошади здесь вообще были не в ходу. Он отделился от остальных, всем своим видом показывая, что юная госпожа не намерена поддерживать вежливую беседу. Рингаль пробовала завести разговоры с дочерью только первые десять минут, а потом, видимо, ее маленький человеческий мозг все же выудил из недр памяти осознание, что раннее утро — наиболее скверное время для общения с полукровками, предпочитающими ночной образ жизни.       Он же тащился в стороне с гордым раздражённым видом, ненавидя чертов наряд, который прятал все природное богатство красивого тела, и чертовы традиции, не позволяющие нацепить побрякушки, и ещё чертово солнце, которое медленно, но неотвратимо выползало из-за горизонта и нервировало его своим багрово-розовым сиянием, и чёртову семейку, чинно, по парам, шагающую по вымощенной камнем дорожке и ведущую обычные разговоры вообще ни о чем. Серьезно, как будто поставили себе задачу переиграть один и тот же бессмысленный диалог в сотне вариантов! «А как вы находите погодку», «А будет ли вечером дождь?», «Нужно направить к храм дарственное…». Всякий чёртов раз! Даже он, с его большими затруднениями в абстрактных размышлениях, сумел бы предугадать если не следующую фразу дословно, то смысл следующей фразы — точно!       А ещё он злился на Альму, просто потому что. Утащилась невесть куда… пока они с семейкой шли через лес, он — очень-очень смутно из-за большого расстояния — почувствовал энергетическую отдачу. Очень похоже, что оборотень перекинулся. Опять какая-то дрянь на его территории! Неизвестно, насколько это создание связано с пропажей людей, но существовала большая вероятность, что Альма, будучи хорошей… охотницей на это животное непременно выйдет. И поводов для волнения здесь не было. Никаких. С такой ерундой девчонка, да ещё и в сопровождении псины, точно разберётся сама.       «Все равно не нравится, — недовольно подумал он, слабо, не выходя за пределы людей, пнув носком туфли отколовшийся кусочек камня. — Она принадлежит мне. И рядом с ней не должно быть никаких других!».       Впереди — для людей это всегда происходило парадоксально неожиданно, но он-то издалека ощущал характерные запахи и кроме того энергетическое поле — наконец показался храм. Он часто встречал его описание, читая исторические сочинения, и знал даже то, что его считают уникальным и прекрасным. Но для него это была просто груда камней и дерева, которой долгая обработка придала причудливые формы. Храм из чёрного камня был круглым; колонны — двенадцать побольше и двенадцать поменьше — причудливо соединялись между собой, в итоге создавая арками ритуальный узор. С художественной точки зрения он оценить не мог, но вот с практической построить целое здание в форме руны, облегчающей накопление энергии, было славной идеей. Такой славной, что его уже на расстоянии в десяток шагов начинало припекать и дёргать. При входе на него свалилось тонн двести кипятка, не меньше, — во всяком случае ощущалось это именно так.       Уже собралась небольшая толпа из местных жителей побогаче — они, в подобающей богослужению тёмной одежде, все копошились, как чёрные тараканы. Пришедшим Мармо кланялись и уступали дорогу, пока они шествовали к своим местам, находящемся на специально отгороженном возвышении. Он встал рядом с матерью Мораны и, сжимая зубы, приготовился терпеть форменное издевательство.       Жрица в одеждах с длинными рукавами, напоминающими крылья ворон, напевно читала молитву, временами выполняя совершенно бессмысленные действия, что гордо именовались ритуалом; все остальные переодически складывали руки на груди и низко кланялись. Просто удивительно, что вообще-то эти глупые представления и впрямь работали на пользу людям! Толка немного, конечно, а как прикинуть, так для каждого молящегося лично вообще ноль, но мощность эгрегора наращивает. А мощностью эгрегора со временам можно как-то пользоваться — хотя бы против демонов, например, и другого зла. Ну да, наверное, глупо было бы тратить время, силы и деньги на то, что вообще никак никогда не работает…       Он тоже склонялся и повторял те фразы в молитве, что нужно было говорить всем, хотя внутри все усердно кричало, что он должен пытаться оказаться как можно дальше отсюда, что он должен немедленно бежать прочь. Даже считать секунды никак не удавалось — он постоянно сбивался, путаясь в числах. Все мысли рано или поздно сводились к: «Скорее бы это закончилось!».       Обратно он едва-едва шёл по прямой, терпя гудящую голову и вязкое, уходящее от физического, ощущение вреда, причинённого самой его сущности. Это и впрямь очень выматывало, отнимая все силы. Конечно, он не умер бы из-за подобного, проторчи он даже на десяти богослужениях подряд, но вот шевелиться уже вряд ли бы сумел. Каменная дорожка и так норовила расплыться. Ладно хоть, что небо стали стремительно затягивать серые низкие тучи, так что ненавистное солнце спряталось и не висело над головой.       В доме он мечтал только о том, чтобы как можно скорее очутиться в безопасных покоях, где на него хотя бы никто не станет пялиться. Но вот хрен бы там! Едва он с облегчением направился к лестнице, как Рингаль внезапно позвала Морану к себе для разговора. — Но я хочу спать! — немедленно запротестовал он. Это было тем самым, на что первым делом принялась бы указывать Морана, однако по его спине пробежал леденящий холодок. От Рингаль пахло сильным волнением. Неужели даже у этой идиотки появились какие-то подозрения?..       Он слишком уж очевидно отказывался от контактов с семьей девчонки. Они, к счастью, и раньше не то чтобы много общались — жили в одном доме и могли толком не пересекаться несколько дней, а то и побольше. Однако у Мораны как минимум были уроки, в том числе и с матерью, лично передавшей ей фамильные знания, были кроме этого всякие визиты к знакомым и так далее. После травмы головы ее, конечно, освободили от нагрузок, но вот только времени уже прошло порядочно. И тело уже было совершенно здорово. А он все не спешил вернуться к тому ритму, что был до травмы: выходило, что Морана почти весь день бездельничала в своих покоях, лишь иногда вылезая в библиотеку, поесть или погулять. Кажется, это было не очень-то в ее правилах…       Да, но что же ему было делать? Контактировать продолжительно с теми, кто близко знал девчонку, было опасно, а ежедневные уроки были бы непомерно тяжёлым испытанием. Он не смог бы отвечать на вопросы, требующие творческого подхода, так быстро и легко, как Морана, а ко всяким музыкальным инструментам, в обращении с которыми госпожа Мармо блистала, даже боялся подходить.       Пока они с Рингаль шли по коридору к одной из гостиных, в его голове крутились лихорадочные размышления о том, что делать, если он услышит подозрения. Бежать?.. Убить ее в первую же секунду? Не хотелось бы оставлять за собой кровавый след — его точно будут преследовать. Альма ведь все ещё поблизости. Нет-нет, лучше продолжать держать лицо и попытаться чего-нибудь наплести этой курице…       Они минули дверной проем и опустились на мягкую софу, обитую тёмной тканью. Друг напротив друга. Сквозь плотную штору слабо пробивался сероватый свет, а тишину оглашало тихое мерное тиканье замысловатого прибора, измеряющего ход времени, — он некстати выхватил из воспоминаний Мораны кусок о том, как слуги несли по лестницам эту тяжеленную механическую ерунду в корпусе из чёрного дерева, подарок семьи господина Наерглара, а юная госпожа крутилась поблизости, мешая всем, потому что ей было жутко любопытно…       Он чуть встряхнулся и требовательно посмотрел в лицо женщины, сидящей напротив. — Так ради чего я до сих пор не в постели, матушка? — сухо спросил он.       В ответ последовал долгий тяжёлый вздох. Видимо, собеседница собиралась с мыслями. — Мара, ты так от меня отстранилась в последние пару лет, — тихо пробормотала Рингаль, сжимая ладонь Мораны своей холодной ухоженной рукой. — Как будто считаешь меня своим врагом. Я знаю, тебе кажется, что я тебя совсем не понимаю, но это не значит, что я не захочу попытаться понять, если ты будешь искренней со мной.       Он промолчал — растерянность практически не пришлось изображать. Правда, со стороны-то выглядело так, словно Морана обескуражена словами матери, а в действительности он просто не понимал, что ему нужно говорить и какие чувства отыгрывать. Ладно ещё, что тут обычные семейные недопонимания, а не подозрения в его адрес… Но все же тонкости человеческих взаимоотношений были для него чем-то весьма сложным и потому раздражающим. Приспичило же этой курице побеседовать с дочерью по душам, когда, собственно, души уже давно на месте нет! — Это… это из-за мальчишки, да? — уже перейдя к шёпоту, утончила Рингаль.       Да нет, дело было не в мальчишке, если соотносить по датам. Во всяком случае прозвучало «последние пару лет», а тот, с кем у Мораны возникли сколько-нибудь серьёзные чувства, вырос на горизонте за несколько месяцев до ее травмы. До этого ухажеры у неё менялись чаще, чем туфли, а туфли она заказывала чуть ли не каждую неделю. Он же ухажеру благополучно указал на врата, потому что столь сильное чувство, как любовь, он бы не сумел убедительно отыграть при всем своём желании. И не хватало ещё, чтобы он — тот, кто, если уж на чистоту, Моране был ближе всех — сообразил, что ее уже нет в этом теле. Не то чтобы ему не хотелось воспользоваться прошлыми взаимоотношениями девчонки Мармо, чтобы хоть с кем-нибудь потрахаться, но… — Нет, совсем не из-за него, — собравшись с мыслями, кое-как ответил он, мысленно лихорадочно вспоминая фразы из спрятанного за зеркалом дневника. На что она там жаловалась?.. Никто не понимает ее проблем, никто не хочет воспринять всерьёз, внутри пустота, все вокруг лицемерные и мир неправильно устроен, бла-бла… Да на ерунду всякую, в общем! Блять, поскорее бы уже закончить это дурацкое представление. — Я не имею желания беседовать. Вы все равно не захотите услышать. Отпустите меня, пожалуйста. — Мара! — его руку не только не выпустили, но и сильнее сжали, из-за чего в горле встало инстинктивное рычание, которое он едва успел проглотить. Сломать ей пальцы, что ли? — Пожалуйста, доченька, давай поговорим. Ты действительно можешь мне доверять.       «Да неужели? — мысленно взвился он, яростно взглянув на женщину напротив. — Представляю, с каким пониманием ты отнесёшься к тому, что твоя ненаглядная Мара уже умерла, а на ее месте теперь я! Серьезно, почти не жалко после убить тебя, но посмотреть на реакцию!». — Доченька… — это сорвалось с чужих губ с каким-то странным, судорожным, зовущим выражением. Его обняли и привлекли к чужой тёплой груди. — Доченька, я ведь так люблю тебя! «…Бежать, бежать! Бежать скорее! Ноги подкашиваются от усталости, легкие пылают, сухие разбитые губы жадно ловят воздух. Но она не останавливается. Она прижимает к лихорадочно вздымающейся груди испуганного ребёнка, который от ужаса уже даже не плачет. Ее руки болят, у неё давно нет сил держать его, но его маленькие ножки слишком коротки — он не сможет убежать сам. Люди с оружием преследуют их, кричат, громко переругиваются на своём языке. Она может думать только о своём ребёнке. Она может думать только о том, что если она остановится, упадёт, — они убьют его. И она бежит, бежит, бежит, не чувствуя ног, едва дыша, и сердце ее содрогается решительностью и любовью, закипающей в глазах солёными слезами. Она прижимает к себе свое величайшее сокровище — это маленькое, слабое, такое драгоценное существо, которое означает для неё целый мир и даже больше, которое намного дороже собственной жизни и всего, что в ней было». — Сыночек, — слабо прошептали где-то и когда-то губы, которые были его собственными губами. — Мама, — позвал его кто-то, касаясь лица слабыми грязными ладонями. — Мама, мама! —  а он уже никак не мог встать, потому что из живота хлестала кровь и все конечности стали мёртвыми, чужими. Все уже закончилось. —  Мамочка, пожалуйста… я люблю тебя! — Мама, — растерянно повторили губы Мораны. Это слово, такое чужое теперь, состоящее из других звуков, но несущее тот же всеобъемлющий смысл набатом прозвучало в голове. Не только в голове, а во всем том, что раньше было множеством людей, что сохранилось от восьми с лишними десятков людей, которыми он был раньше. И вновь, вновь, мучительная внутренняя судорога от того места, где у человека должно было располагаться сердце. — Мама… — он почувствовал, что из глаз Мораны потекли слёзы.       «Странно, — тупо подумал он, пока Рингаль продолжала сжимать в объятиях это красивое тело. — И почему это тело плачет сейчас?».       Он просто сидел, ничего не делая, позволяя Рингаль прижимать к себе то, что она считала своей дочерью, и тяжело дышал, ожидая, когда в глазах перестанут возникать слёзы. Он не стирал их — ему было все равно на ощущение влаги на щеках, просто очень странно. Не было физических причин для того, чтобы глаза слезились. Почему люди вообще плачут?.. Когда им больно, когда им грустно?.. Вроде как да, но в любом случае это не применялось к демонам. Просто никак не могло быть такого, чтобы демон заплакал из-за сильных эмоций. Им это по сущности не полагалось — не было в их скудном эмоциональном спектре чего-то, что могло бы заставить их плакать. Скулить ещё ладно, но…       «Но мне больно, — наконец-то сообразил он, пока Рингаль что-то говорила ей о любви и доверии. — Я чувствую, что мне чего-то не хватает, что я что-то потеряла безвозвратно, и от этого мучительно больно… Я никогда не увижу тех, кого любили люди, которыми я была раньше… Этот ребёнок наверняка вырос без матери…». — Мама, — повторил он, проверяя, вызовет ли это слово в нем тот сильный эмоциональный отклик. Некоторый отклик вызвало, но уже слабее, чем в первую секунду. — Пожалуйста, дай мне побыть одной. Мама, я… я люблю тебя.       После этого его наконец-то отпустили. С причитаниями, конечно, но все же. Он шёл на ватных ногах, все так же тяжело дыша. Бред, конечно, он никак не может любить мамашу Мораны. Мало того, что поводов нет, так он вообще-то в принципе никак любить не может. А эта фраза… снова остатки всех тех, кем он был. Ведь они все любили. Так или иначе, слово «мама» было своего рода святыней для многих из них. «Мама» — это же почти как «Бог».       Ведь в глубинах Адского Двора лишённый словесной формулировки смысл, зов, исходящий из недр деформируемой души, это почти всегда «мама». «Мама, мама, мама!..» — до тех пор, пока зов не начнёт становится все слабее; до тех пор, пока смысл не потухнет, не сотрется, не исчезнет из сути.       Он прошёл к себе и абсолютно без сил свалился на кровать, уронив веки на глаза. Не было желания шевелиться, потому что все ещё было больно — «больно» странной, наполовину фантомной болью.       «Ведь я была… я была хорошей, — как-то нелепо мелькнуло в голове. Мысль была неуклюжая, грубо сформулированная и будто бы совершенно чужая. — Я же спасала своего сына и заплатила за это жизнью. Тогда почему… тогда почему я все равно оказалась в аду? Почему я теперь… вот это? Почему я теперь такое… неполноценное, жалкое?».       Он замотал головой и как следует приложился лбом об жёсткую часть кровати. Человеческий череп мог треснуть от такого удара, но его ничуть не тревожило — как треснет, так и залечится, делов-то здесь. Ему не хотелось думать о себе и ощущать свое существование таким образом. Он не жалкое и не неполноценное. Да с чего бы?.. У демонов ведь много преумуществ. Они сильные, их боятся другие темные существа; демоны не умирают из-за всякой ерунды, вроде мокрых ступенек, и не страдают из-за дурацких человеческих сантиментов. Демон уж наверняка выбросил бы лишний груз, мешающий бежать, и не умер бы так глупо. Ведь…       Ведь что такое любовь и жертвенность им тоже невозможно понять, да?       Он зарычал и приложился ещё раз.       Ну да, невозможно. И что с того? Что плохого в том, что им более недоступны вредные бесполезные свойства человеческих душ? Зато наслаждения вполне доступны. Да, тёмные, и в основном телесные, но это совсем не мало.       Он приказал приготовить те печенья с ореховой начинкой, которые любила Морана, надеясь, что снова испытает столь же яркое ощущение вкуса как тогда, когда Альма принесла их ему. Но этого не произошло. Ему хотелось есть, ему просто хотелось скорее заполнить чем-нибудь пустоту во рту и в желудке; вожделенный вкус не вспыхивал, а лишь быстро мелькал, не принося удовольствия. Когда вазочка опустела, это стало сюрпризом — он даже не заметил, что съел все. И ничего, ничего необычного и приятного — ничего от того замечательного ощущения, которое он желал попробовать испытать вновь. Это вызвало у него досаду и злость — он едва удержал себя от того, чтобы расколошматить проклятую посудину в стеклянную пыль. Да, как будто это чертова ваза была во всем виновата.       «Со мной что-то происходит, — когда злость схлынула он, усевшись на полу в довольно диком для человека и тем более для Мораны положении, как следует задумался. — Не знаю уж, что насчёт снов, но куски из прошлых жизней точно никто не видит. Не должен видеть. Ведь все, что происходит в Адском Дворе, направлено на то, чтобы в нас ничего, связанного с божественным началом душ, не осталось… Вспомнить момент проявления жертвенности столь ярко… вновь ощутить эмоции… я никак не смог бы. У меня и нечем ощущать подобное, сердца-то нет. И с чем связано то, что я все же смог? Чем я отличаюсь от сотен тысяч других?..».       Против воли пришло в голову, что Альму это наверняка очень заинтересовало бы. Она была та ещё любительница разбираться и исследовать. У неё явно появились бы какие-то предположения, как лучше изучить не вписывающееся в рамки обычного… если, конечно, то обстоятельство, что он украл тело и личность ее кузины, не заставило бы ее немедленно попытаться его изгнать. Впрочем, даже если бы и нет, для неё он в миг стал бы кровожадным опасным животным, как только открылась бы правда. Они ведь все в ордене так относились к демонам, верно?       «И вполне оправдано, если уж рассуждать логично, — мысленно пожал плечами он. — Мы и есть такие. Того, что сами люди зовут человечностью, в нас явно нет…».       Но все же у Альмы явно лучше бы получилось подумать о причинах и следствиях.       Ближе к вечеру, когда Морана обычно становилась активнее, он уговорил себя выйти на улицу и пройтись, потому что его сидение в четырёх стенах и впрямь выглядело подозрительно. В сопровождении служанки он благополучно дошёл до ближайшего поселения, заказал себе новые туфли, купил новые побрякушки у купца, вернувшегося из далёкого путешествия к тёплому морю, раздал подарки местным детям, потому что Морана так иногда делала, и много выслушивал о том, какая же юная госпожа, оказывается, хорошая… было довольно скучно, разве что украшения, переливающиеся под скупыми лучами драгоценным блеском, порадовали. Старая служанка безостановочно гундела о том, что собирается дождь и госпоже лучше бы поторопиться, если она не хочет промокнуть, так что в конце концов он разозлился и отправил ее домой с покупками одну.       Уже на пути обратно, когда дождь, от которого лично ему было не горячо и не холодно, таки полил и вокруг все потемнело, до него смутно донёсся слабый кислый запах. Это заставило остановиться и принюхаться более тщательно. Источник запаха был явно скрыт очень мощной, для большинства иных так и вовсе непроницаемой, маскировкой, но тем не менее она не могла обмануть обоняние демона на столь близком расстоянии. Какая-то нежить. И, видимо, в порядочном количестве…       Ему нужно было немедленно развернуться и уходить. Не потому что ему чем-то грозило столкновение, а потому что оно могло его разоблачить — Морана ничего бы не ощутила. И юной госпожи могли хватиться в поместье, обеспокоившись ее отсутствием в такую скверную погоду. А кроме этого что-то ему смутно подсказывало, что, уезжая, Альма отнюдь не оставила его вообще без надзора — она была очень хитрой опытной колдуньей, черт знает, где ее талисманы.       Но тем не менее он направился по запаху, оправдываясь перед собой тем, что он всего лишь взглянет. Взглянет и оценит, насколько их много. Альма все ещё здесь одна. Если она в своей охоте выйдет на эту нечисть? Его человек не должен пострадать от кого-то другого. А то, что выглядит подозрительно… В крайнем случае… в крайнем случае объяснится, что якобы чуть свернула с дороги для встречи (с очередным ухажером), по пути обратно заблудилась из-за дождя и натолкнулась на тварей в лесу совершенно случайно. Конечно, для слабого человека, который не мог ускориться и передвигаться прыжками, расстояние было довольно большим, даже слишком большим, но он надеялся, что до оправданий перед Мармо не дойдёт.       Он ещё не успел подойти, как до его чуткого слуха донеслись противные хрипящие утробные голоса, перемежающиеся с тяжёлым дыханием. — Мало, мало, мало! — верещал кто-то. — Она не станет ждать долго! Она оторвёт нам головы, если не придём вовремя! — шипели в ответ. — Зачем, зачем, зачем мы их съели?!       «Вурдалаки, — поморщился он. — И много. Не меньше двух десятков. Плохо…».       Из всех темных потусторонних существ… ну, не считая демонов, разумеется… именно вурдалаки отличались какой-то особенной мерзостью. Души у них не было, ментальная структура рождалась из природных темных энергий и была развита очень слабо. Закономерно, что поэтому они все были очень тупыми. Тупыми, да ещё и нечистоплотными, и вообще выглядели мерзко. И воняли не лучше.       В этом он имел счастье ещё раз убедиться, выглянув из-за толстого древесного ствола. Существа, лысые, грязные, с трупно-серой кожей, горящими алыми глазами и треугольными зубами, суетливо копошились и галдели. Несло от них хуже, чем от навозной кучи. Людей они жрали живьём, не разделывая и не приготавливая, поэтому, видимо, все ходили в кровище и потрохах. Их и впрямь было с пару десятков: все завёрнутые в грязные шкуры, все с выпущенными от страха и злости длинными крючковатыми когтями. — Здесь нас не ждут, — хрипел кто-то, переминаясь с ноги на ногу. — Не ждут… они приведут ещё людей… очень быстро!.. — Зачем ты их сожрал, тупая твоя харя?! Госпожа оторвёт нам головы! — Госпожа не говорила здесь! Говорила северные деревни!.. Это ни шиша не здесь, тупой ты выродок! — Да кто разберёт-то? Что там люди, что здесь… — Выродок!       Раздалось глухое низкое рычание, но до драки не дошло. Он же в свою очередь нахмурился, чуть стиснув пальцы. Опять какая-то госпожа. Не та ли, что упоминали недавние гости Наерглара? Она, что, тоже любитель закусить человечиной?.. А шушеру со своей территории напрягла работкой таскать себе блюда? Очень интересно. Очень интересно, но его касаться никак не должно. Ему не с руки, чтобы Наерглар поссорился с чем-то демоническим. После нападения на поселения Мармо будут вопросы. И ему ни к чему быть связанным со скандалом.       Однако они говорили о «других». Разделились, видимо. Неясно, сколько их всего… а чёртову девчонку с ублюдочной псиной понесло охотиться! В одиночку! Оборотень — это куда ни шло, но несколько вурдалаков могли доставить проблемы даже группе охотников. А тут десятки! Твою мать. Где их вообще выискивают для ордена этого проклятого, умных таких? — Посмотрите-ка! — внезапно визгливо вскрикнул кто-то. — Посмотрите, какая ягодка!       Толпа, мигом бросив беседу, обступила его, противно улюлюкая и уже принимаясь вслух оценивать достоинства тела Мораны, связанные как с удовлетворением аппетита, так и с сексуальностью. Мда. Надо было озаботиться тем, чтобы получше спрятаться. А впрочем…       Впрочем, наплевать. С какой бы стати ему ещё и от такой ерунды прятаться? — Вы, тупые животные, не поняли, с кем имеете дело? — рыкнул он, показав в оскале клыки и позволив внутренней тьме преобразить свои глаза в демонические, чёрные, лишённые зрачка. — А ну на колени, живо, иначе сдохните здесь все до одного!       Благо, таким образом до них все дошло очень быстро. — Госпожа демон! — в ужасе заверещали они. — Демон!..       И в мгновение ока попадали, уткнувшись лбами в грязь, — как и многие, перед более сильными существами они испытывали ужас.       Он, тяжело дыша, бросил брезгливый взгляд сверху вниз. Хватит с него и того, что он унижается перед людьми, дотошно копируя мертвую девчонку! Терпеть унижение ещё и от жалких мерзких существ, которые ему и на подошвы для туфель не годились, он точно не собирался! Да им всем бы следовало вырвать языки и переломать шеи за то, что они не шлепнулись ниц сразу же! Удел слабых человечков, которых может убить порвавшаяся вена, опасаться численного преимущества. А его они обязаны боятся и почитать, независимо от того, насколько их больше.       Собственно, идея «снести голову» показалась ему столь привлекательной, что он именно так и сделал с тем, кто показался ему главным. Все остальные пронзительно загалдели, а обезглавленное тело, пару раз дёрнувшись, свалилось — вурдалаки не были живыми и не умирали так, как люди. — Молчать, — прошипел он, приподнимая сжатую в когтях оторванную голову. Все живо заикнулись и вновь воцарилась тишина. — Отвечайте на вопросы и, возможно, некоторые из вас уйдут живыми. — Все как госпожа пожелает, — пролепетала голова в его руках. — Мы не виноваты… нас прислали… — Это я понимаю и так, — мрачно огрызнулся он. Из места разрыва на остатках чужой шеи капала темная густая кровь, пачкающая подол юбок, но тут же смываемая водой. — Куда направились ваши «другие» и сколько их?