твоя боль по всем моим венам

      Больно. Боль тянется по всему телу от пальцев ног и до самой макушки, но не такая, к которой Стивен Стрэндж привык. Она совсем не походит на боль Тони Старка; она будто сдобрена хорошей порцией обезболивающего, которое лишь заволакивает все ощущения дымкой, покрывает их туманом, но не забирает. Стивену больно, и эта боль – его собственная, ужасная.       Открыть глаза занимает время, как и сделать вдох поглубже, как и попытаться повернуться. Все до дикого неприятно, все до ужаса понятно. Попал в аварию и сейчас лежит в своей собственной больнице, где работает, где почти живет. Хочется рассмеяться, но совсем не до смеха, потому что, когда перед глазами перестает все расплываться, Стрэндж чувствует холод по телу: его руки.       Он смотрит на свои руки и не узнает их, не понимает, где начинаются пальцы, где запястье. Он видит только металлические штифты. Сердце заходится бешеным стуком, и голоса Кристины, что склоняется над ним и говорит таким печальным тоном, он почти не слышит. Его руки, вся его жизнь.       – Тебя долго не могли найти…       Мысли перещелкивают в голове с одной на другую, гудят с примесью боли, но Стивен все равно рвется что-то сделать, убедиться, что не правда. Лишнее движение огнём по костям, и единственное, что Стрэнджу остаётся – слушать Кристину и глядеть на истыканную, искалеченную метку на запястье. Теперь очередь Старка терпеть, ведь так?       Стивен морщится, сжимает зубы и с досадой понимает, что едва ли может пошевелить руками, не говоря уже о пальцах. Порванные связки и нервы, чтоб их. Он прикрывает глаза и задумывается о том, как именно чувствуется его боль, какой ее испытывает Старк. Испытывает ли вообще? Эгоистичная мысль, что Стивен хотел бы, чтобы Старк корчился от его мучений так же, как он сам столько лет терпел и жил с его отголосками боли. Это желание жалит похлеще пчелы. Но потом отпускает, отступает на второй план, потому что злость преобладает – едва ли может чувствовать свои руки, едва ли может смириться с тем, что сделали недостаточно.       Стивену кажется, будто он уже привык, будто слился с болью в руках воедино, едва ли может уже отличить время, когда не так сильно жалит огнём. Кажется, будто просто не прекращается. Проходит неделя с момента как попал в больницу, и ему, наконец, снимают штифты, наконец, избавляют от неудобных стоек в кровати, вот только радости Стрэндж не чувствует. Он смотрит на свои ладони, на пальцы, содрогающиеся крупной дрожью, на шрамы. Что ему теперь делать? Как теперь жить с этим?       И обвинения в некомпетентности врачей, в недостаточно хорошо проведённой операции, в этих изуродованных пальцах льются ядом из Стивена смешанные с отчаянием таким концентрированным, таким чистым, что Кристина больше не слушает и уходит.       Стрэндж проводит в больнице ещё неделю, ходит исправно на реабилитационные курсы и психует каждый раз, когда не получается разжать пальцы в тренажёре. Все говорят, что он чудом выжил, а Стивен едва ли считает случившееся чем-то волшебным – потерял самое важное и вернуть никак не получается.       Сворачиваясь на кровати, такой чужой и позабытой за все то время, пока был в больничной палате, Стивен тяжко выдыхает. Руки болят и ноют, кости, переломанные почти в пыль, скулят и не дают уснуть, лишь позволяют сомкнуть глаза. И Стрэндж стискивает челюсти, сжимает и разжимает ладонь, подавляя адскую боль, и чувствует, как дрожит каждый мускул, каждое сухожилие. И он уверен, что Старк чувствует каждую его трещинку в кости, каждую воющую клеточку, каждый порванный нерв. И ему правда жаль.