твоя боль по всем моим венам

      Сегодня энчилада была особенно вкусной; будто сдобренная двойной порцией соуса, будто и начинки даже чуть больше, чем привык. Питер довольно потягивается, расслаблено поводит плечами, доедая последний кусок, и вновь оглядывает знакомые улицы. На полюбившемся месте на крыше сейчас необычайно красиво; небо в персиковых оттенках, мягко переливающихся в лиловый, и сквозь эти пастельные тона через облака пробиваются яркие лучи заходящего солнца, завершая картину.       Сегодня явно какой-то спокойный день, медленный, тянущийся нугой, и бедняга Паркер будто застывает в нем. Он задыхается в удушающей жаре этого дня, замедляется вместе с ним и лениво качает ногой, сидя на краю крыши. Никаких преступлений, даже особо мелких, даже помощь самая простая внезапно никому и не требуется, и Питер чувствует, как медленно в нем начинает скапливаться лёгкое разочарование. Конечно, ещё не поздняя ночь, ещё есть так много времени, за которое случиться может все, что угодно, но чем дальше заходит это состояние спокойствия и умиротворенности, тем сложнее поверить в то, что сегодня Человек-Паук будет кому-то нужен.       В который раз Питер окидывает взглядом улицы внизу и задумывается о недавнем разговоре с мистером Старком. Внезапно кажется, что тот для самого себя, не только для Паркера, спрашивал о родственной душе. Тема для Питера особо не такая важная, но даже он при мысли о том, что на его руке размашистым почерком выделяются буквы ШУ, что-то внутри него отдает приятным теплом. Он знает, что есть люди на чьих запястьях нет имён вообще, что они абсолютно одни в этом мире, и он чертовски рад, что не входит в их число. Взгляд невольно падает на запястье, где под тканью костюма находится метка, и он пальцами касается ее, чувствуя контур чуть выступающих букв.       – Интересно, ты девчонка или парень? И как ты далеко? Интересно, нам вообще удастся встретиться? И найдём ли мы общий язык? И как… Ай!       Вспышка внезапной лёгкой боли чуть выше запястья скорее обескураживает, чем правда причиняет боль. Паркер смотрит удивленно на место, где ощутил явный такой щипок, и будто слышит раздражённое:       “Ты шумный, мешаешь.”       Понять, чей голос, почти невозможно – слова по связи передаются, вибрирует по венам и подобно сигналу Морзе шифровками всплывают в голове. И поначалу Паркер даже на ноги подскакивает, но неясное тепло, льющееся по венам вместе с этими словами, усмиряет, указывает на то, что родственная душа задевает их связь, будто пальцами касаясь струн. И Питер только и может, что весь остаток этого скучного дня думать о своём соулмейте, будто чувствуя, как тот или та мягко смеётся над его реакцией.       Питер уверен на больше чем сто процентов, что его ШУ далеко, что явно не из Куинса, вероятно, что даже не из Нью-Йорка. По крайней мере, он определённо почувствовал бы это, ведь в этом чертовом городе постоянно что-то случается, постоянно бесчисленное количество раненых, а он боли от своей родственной души почти никогда не чувствует.       Он сидит на уроке, краем уха слушает, что ему говорит Нэд, и поглаживает пальцами выпуклые буквы на запястье. Он, безусловно, хотел бы встретиться со своим соулмейтом, но даже малейшей подсказки нет, чтобы начать поиски, а сколько бы он не старался повторить тот случай на крыше, его родственная душа больше не откликалась. Возможно, это был лишь какой-то сбой, галлюцинация или что-то подобное, но Питер просто не может выкинуть из головы ту насмешливую, с легким упреком, фразу.       – Ты в порядке? О чем задумался? – Нэд ответа не ждёт и понимает все ещё до того, как Питер успевает ответить. – Болит?       – В том-то и дело, что нет, – пожимает плечами Паркер. – Это, конечно, хорошо, ведь это значит, что с ней, ну, или с ним, все в порядке… Но это, вроде как… Я не знаю, отдаляет?       Нэд понимающе кивает; большинство людей так и не находят своих соулмейтов, потому что натянутой связи не чувствуют, но Питер чувствует и, пусть она переплетением вен идёт с его стороны, от его боли после сражений, он ощущает, какая она плотная.       Он опускает взгляд вновь на буквы и слышит вопрос друга о том, думал ли он, как могли бы расшифровываться инициалы на его руке. Питер думал, но вариантов было бессчетное количество и, ни один из них он не запомнил. Вместо этого он рассказывает Нэду о случившемся на крыше и видит, как тот зажигается этой новостью – возможно, даже уже обдумывает, как это использовать, как это заставить работать между Питером и его родственной душой.       Вот только Паркер его пока даже не слушает; он поднимает взгляд и без труда находит среди толпы сверстников Лиз. Хотел бы он, чтобы ее имя было на его запястье? Без сомнений. Он, возможно, всё бы отдал за это, но их судьбы не переплетаются так плотно, и это оставляет отпечаток печали в душе Питера. И пусть он знает, что не обязательно быть соулмейтами, чтобы быть вместе, ведь сам Тони Старк этому пример, но Питер все равно хочет, чтобы было все правильно. Не хочет ощущать себя не цельным, не хочет думать о том, кто с его соулмейтом, пока сам находится рядом с другим человеком. И как бы сильно мистер Старк не скрывал это, Питер видел в его глазах эту тягу, эту нужду. Он видел этот взгляд, который Тони бросал на метку на своей руке, а потому и понимает его прекрасно.       Потому что, сколько бы Питер не хотел, чтобы Лиз обратила на него своё внимание, чтобы заметила его среди этой толпы, он прекрасно понимает, что встретиться со своей родственной душой он хочет все равно больше, все его существо требует этого.       Как Паркеру кажется, после укуса паука его болевой порог стал выше, и особо сильной боли от падений он не ощущает так остро, как остальные люди. Потому он особо и не задумывается над этим, когда гонится за фурой с инопланетным оружием, или когда проваливается в шахту лифта Монумента в Балтиморе. Или в сотне других раз.       Но, находясь на судне, намёк ему даёт внезапная тяжесть в груди и тихий вздох, проносящиеся по всем его сосудам, сигналя о том, что, даже если ему и не так уж сильно и больно, то соулмейту его явно приходится несладко.       От этой мысли Питеру становится стыдно, что заставляет кого-то так страдать, но иного пути выбрать не может.       Очередной опрометчивый поступок, каких мистер Старк настоятельно просил избегать, а Питера будто магнитом к ним тянет. Внутреннее чувство справедливости гремит и заглушает все звуки, и потому он сбегает с танцев и натягивает единственное, что у него есть – свой старый костюм. И внезапно совсем непривычно быть в нем, но, одновременно с этим, так знакомо. И ощущения такие, будто дополнительный разряд тока дали по телу, когда очередной шквал ударов разносится по костям, а память так услужливо напоминает, что его ШУ сейчас, возможно, сгибается в болезненном приступе.       – Прости, прости, прости, – тараторит Питер, почти задыхаясь, когда не особо удачно цепляется за поверхностью самолёта Старка, чуть не слетая прочь вместе с неработающей турбиной. – Я знаю, ты, возможно, меня ненавидишь, но придётся потерпеть ещё немного.       Он очень надеется, что его родственная душа слышит, что в этот раз у него получится до неё добраться, коснуться их связи и показать, что ему правда не все равно, что он просто не может иначе.       Ощущения, будто грудь сдавливают под прессом, будто вот-вот рёбра затрещат как сухие ветки, и этот вздох определенно станет последним. Питер маску стягивает и старается дышать полной грудью, но получается с трудом, почти и не выходит вовсе, но сдаваться так просто нельзя. Нельзя ни в коем случае, чего бы это ни стоило. Он поднимается с трудом и, наконец, чувствует весь спектр боли, весь ее красочный букет.       “Ты что там удумал?”       Питер будто на месте подскакивает, будто внутри него все переворачивается, потому что слышит волнение, неприкрытое, такое явственное, что будто дыхание второе открывается. Его родственная душа эхом по венам несет вопрос, и Питер правда хочет ей ответить, хочет сказать, что ему жаль, но с ног сбивают, прикладывают затылком о землю и кажется, что это вполне могут быть его последние слова.       “Эй, не смей умирать, хорошо? Мы ведь даже ещё не встретились.”       Он слышит панику, он слышит так много всего, и даже знает, что, если прикроет глаза на мгновение, сможет нарисовать в воображении примерные черты лица своего соулмейта. Ему кажется, что это может быть девушка, и не потому, что он хотел бы, чтобы это была именно девушка, но он чувствует, что так оно и есть.       Питер думает об этом всего около секунды, перед тем, как замечает, что костюм отца Лиз неисправен.       Уже сидя в отдалении и наблюдая за тем, как полиция съезжается к разбитому самолету, Питер тяжело выдыхает и извиняется вновь. Это явно было худшее из всего, что ему приходилось переживать, и он очень надеется, что с его родственной душой все нормально. Он не простит себе, если из-за него и его боли пострадает его ШУ.       – Ты ведь девушка, да? – откидываясь головой устало на трубу американских горок и глядя в ночное небо, тихо произносит Питер, не обращаясь толком ни к кому, не пытаясь даже до соулмейта донести этот вопрос через связь. – Мне правда очень жаль, что тебе приходится… Извини меня.       Он вздыхает и смотрит на звёзды, надеясь, что возможность встретиться со своей родственной душой у него все же будет. Он глядит на переливающиеся крошечными точками огни в небе и без труда может представить, как руки его ШУ, такие тонкие в запястьях, с его выжженными инициалами, будут касаться его щёк, убирать упавшие на лоб пряди и пальцами прижиматься к губам. Быстрая, едва уловимая мысль, которую Питер не пытается удержать, но которая будто слегка залечивает его.       Все его тело ещё ноет от этой битвы, кости воют от незначительных движений и регенерация занимает время, но не это беспокоит. Он вновь и вновь повторяет свои извинения, надеясь вновь почувствовать отклик, эту золотистую волну света, вибрацией несущуюся по венам. И когда у него получается, он чуть ли не сваливается со своего места.       “Это будет последний раз, когда я тебя прощаю, Питер Паркер!”