Маска молчания

Моё возвращение в школу было лишь через 2 недели. Я сильно похудела, из-за чего мои вещи стали как-то странно смотреться, хотя внешний вид сейчас заботил меня меньше всего. Сегодня на мне была надета серая джинсовка, клетчатая рубашка без рукавов синего цвета и чёрные джинсовые шорты. На улице было тепло, солнце палило всё жарче и жарче изо дня в день, а меня это всё так раздражало. В школе уже почти каждый знал, что у меня теперь нет отца и опекуна тоже, но органы опеки почему-то не посчитали нужным забрать меня в детский дом, аргументируя это тем, что 17 лет достаточный возраст, чтобы жить одной, да и мой отец копил деньги, к тому же, сейчас у меня есть не такая уж плохая работа. Как-нибудь и сама справлюсь. Почти каждый подросток и учитель выражал мне свои соболезнования, а я лишь вымученно улыбалась в ответ и проходила мимо, стараясь ни с кем не разговаривать и не контактировать. На обеденном перерыве теперь приходилось сидеть одной во дворе под деревом и читать разные книги, что мне очень даже нравилось. Я не хочу больше привязываться, не хочу больше ничего вспоминать. Теперь я больше не обращала внимания ни на кого. Даже когда учитель меня спрашивал, рот не раскрывался. Они корчили из себя всепонимающих, проходили мимо меня, как бы с заботой поглаживая по плечу, и спрашивали кого-нибудь другого, а я лишь сидела и сдерживала подступающий приступ тошноты от лишнего прикосновения к моему телу. А Марк… Он словно чувствовал то, что ко мне сейчас лучше даже не подходить, поэтому мог лишь изредка кинуть на меня свой, как и всегда, недовольный, как мне казалось, взгляд и ничего не сказать. Абсолютно. За этот жуткий, тяжёлый день, он не издал ни единой язвительно жгучей фразочки, а когда ему что-то нужно было, то он звал меня по имени, а не ведьмой, как это было раньше. Вдруг, ни с того, ни с сего, мне захотелось всё вернуть обратно, снова стать счастливой, снова научиться шутить и улыбаться, да хотя бы говорить, но ничего уже нельзя было сделать. Я могла лишь молчать. Не хотелось больше ни прикасаться к своей гитаре, подаренной отцом на четырнадцатилетние, ни петь, что я когда-то обожала делать, ведь не зря же заканчивала музыкальную школу в Японии. Снова и снова вспоминая о недописанных текстах песен, недавних планах на будущее и том самом концерте, который был для меня будто последним во всей моей жизни, ком начинал подкатываться к горлу. Моя успеваемость не опустилась, ибо одна только учёба почему-то не вызывала у меня приступов тошноты. Те две недели, что были убиты мной дома, я не потратила без пользы, мной были изучены многие темы. Хотелось думать, что папу на том свете порадуют мои хорошие оценки. Что меня радовало, так это то, что хозяин магазинчика, в котором я работала, ничего мне не говорил о смерти отца, не выражал соболезнований и не дотрагивался до меня. В один день из этих двух недель отсутствия в школе, он рассказал мне, как умерла его жена, из-за чего стало понятным, почему он так ведёт себя. С его стороны такое поведение было очень правильным, что навело меня на мысль о том, что у Марка тоже было что-то подобное, из-за чего теперь он так странно себя ведёт. Мне хотелось это узнать, но если ему это нужно будет, сам расскажет. Дома, после работы просто сделав уроки, посмотрев ещё одну серию недосмотренного сериала и попробовав взять гитару в руки, стало понятно, что это всё тщетно. Снова бессильно упав на паркет, я заплакала горькими слезами, так долго сдерживаемыми.