равнодушие

на это никогда не было времени: их учили отбрасывать чувства, все человеческое, еще с тех пор, как они были совсем детьми, не смышлеными и не знающими о мире ровным счетом ничего. они верили взрослым, взрослые ведь не должны лгать? когда-то бертольд так думал. пока сам не повзрослел в одну минуту и не научился обманывать, не моргнув глазом. проводя время с другими, сражаясь бок о бок, коротая дни и ночи, скрепляя дружбу рукопожатием, пока его собственные руки залиты кровью тысяч невинных людей, имена которых не останутся даже пылью в его памяти. кто все эти люди? какая жизнь у них была? какая семья или мечта, прежде чем не стало ничего? бертольду страшные сны не снились, он в них совсем ничего не видел, только ослепляюще-белый свет, на который он шел, как люди, оказавшиеся на пороге смерти. белый опалял щеки, сердце и душу, и бертольд чувствовал, насколько не подходил этому месту, даже если приходил в него только во сне и никто об этом знать не мог. у райнера, спящего рядом, во сне иногда дрожали руки. словно он снова и снова оказывался на поле боя с самим собой. у бертольда была большая мечта, такая стыдная и страшная, что он проглотил ее и съел: не вернуться домой или стать героем, а чтобы энни его любила. эта мечта перекособочила все, чему их учили, но бертольд почему-то все еще оставался человеком. не мифическим демоном из легенд, не сказкой, какой обычно запугивают маленьких детей, а человеком из плоти и крови. таким обычным, что даже тошно. может, энни смогла бы найти в нем хоть что-то хорошее, если бы пыталась искать. но у нее, у них всех, не было на это ни времени, ни права. часы не шли назад, их сила должна была погубить слабые человеческие тела в один день, и бертольд позволил себе подумать, что они могли бы провести жалкий остаток своих жизней вместе. но у него, к счастью или нет, так и не получилось об этом сказать. райнер, конечно, обо всем знал, кивал понимающе и одновременно с тем спрашивал так, словно был до глубины души поражен: как так, столько лет? у него эта любовь не болела и есть не просила, стала настолько же естественной частью его тела, как рука или нога. бертольд часто думал: ему не хватало чего-то такого, что помогло бы хоть отчасти искупить грехи. кровь отмыть невозможно, но, может, невыносимая тяжесть вины когда-нибудь раздавит его. сплющит и раскатает по земле чем-то, как он сам, колоссальным, исполинским, если любовь к энни этого не сделала. любовь не сделала, но осознание того, что он не запомнил покадрово всю их последнюю встречу, могло. знание, что он позволил себе отвести от энни взгляд хоть на секунду, пропустить взмах ресниц или пару размеренных вдохов. другой такой встречи не случилось, но никто об этом не знал, хоть и догадывался. они так привыкли: проживать каждый день как последний. райнер сказал тогда: признаешься энни, когда вернемся в город. ни бертольд, ни энни никогда больше в город не вернулись.