равнодушие

превращение принесло в жизнь много страшных вещей, с которыми он не был готов столкнуться, даже если все это время у них был эрен, и его армин вдоль и поперек изучил вместе с ханджи, предложил тысячу и одну теорию, разобрал его способности на составные части, как их учили разбирать и собирать заново ружье во времена кадетского корпуса. армин все равно боялся. не потому что был плохо осведомлен, а потому что ему никогда не приходила в голову возможность оказаться по ту сторону экспериментов и испытаний в глухой местности. глупых, невероятно глупых испытаний, словно ему всего несколько месяцев и он только-только учится держать ложку самостоятельно, передвигать нечеловечески огромными ногами и падать, не успевая совладать с телом, поднимая такую пыль и грохот, какой он сам помнит по летним грозам. он в детстве прятался от них под дедушкиной кроватью или держал одной рукой эрена, другой — микасу. всегда легче, если ты не один. но ему больше не хотелось держать за руку хоть кого-то. иногда важно понять, когда настает время отпустить. никто из них этого так и не понял. армин боялся не только силы и ответственности — ханджи со временем научила его держаться уверенно, так, словно его гордость не задета бесконечными плевками о никчемности и слабости. ханджи, которая бы все равно, будь у нее такая возможность, выбрала не его. ему стоило огромных усилий вернуться обратно и показаться перед всеми новым человеком, точно таким же внешне и изрубленным на куски внутри. флок смотрел на него с таким презрением, словно готов был в любой момент подбежать и схватить за плечи, тряхнуть так, что перестанут держать ноги. знание того, что он в любую минуту мог обратиться и уничтожить любого из собравшихся здесь людей, его не успокаивало. армин стал тем, кого боялся больше всего — и это заставляло его дрожать от иррационального страха, обращенного внутрь самого себя. и всего того, что он мог сделать. у армина не получилось забыть, кого он съел, вот так просто, пусть и в форме титана, и при виде еды у него всякий раз росла и росла тошнота, забивала комом горло и заставляла отвернуться от тарелки, закрыть ладонью рот и нос. микаса кормила его насильно, навевая воспоминания о временах, когда они, совсем еще дети, оказались в новом месте такими беспомощными, такими жалкими. армин снова чувствовал себя точно таким же двенадцатилетним собой. бессильным и способным только смотреть. жан ходил рядом, плечом к плечу, и в глазах у него читалась готовность наброситься на любого, кто подойдет слишком близко. это почему-то не раздражало — жан никогда не считал его слабым человеком, нуждающимся в защите. он относился к армину как к равному, и это, наверное, то, чего ему так отчаянно не хватало всю жизнь. воспоминания — страшные и болезненные, честные, человеческие — ранили его в самое сердце. еще с момента своего пробуждения в шиганшине армин ждал, когда это произойдет, с содроганием. когда история множества других людей станет его собственной. десятки элдийцев были ему незнакомы, их память выцветала и запутывалась, примешивая одну жизнь к другой, но бертольда армин знал слишком хорошо, чтобы это не сводило его с ума. события чужой жизни, словно подсмотренной в замочную скважину, заворачивали его в одеяло из неожиданных открытий, баюкали, проникали в каждую клетку голосами людей, что так отчаянно желали, чтобы их кто-то осудил. слез армина могло бы хватить на целое море. но даже то настоящее, что он увидел уже потом, не было таким соленым.