The Crawl

      — О, Ларин. К Хованскому небось идешь?       Меня пробила дрожь. Мои последние надежды с треском разрушились. Кто-то окликнул, когда я уже подходил по нужному адресу. Если хоть что-нибудь узнает…       Я боязливо поднял голову и увидел какого-то фаната, солнечно улыбающегося и явно ждущего ответа.       — Я просто место ищу поукромнее, — уклончиво оправдываюсь, также натянуто приподнимая кончики губ. — Ролик снимаю.       Парень недоверчиво поглядел на меня. Вот я дурак! За спиной у меня ни рюкзака, ни, блять, камеры.       — А он здесь живет? — пытаюсь скрасить неловкость. — Буду знать.       — Ага. Во-о-он за тем домом. Ну, бывай, — махнул паренек на прощание и скрылся.       Резко выдыхаю. Сердце скачет как ненормальное, чуть ли не до глотки. Вытаскиваю из кармана рубашки красную пачку Marlboro, торопливо затягиваюсь сигаретой. Надеюсь, никого не встречу — но перекурить просто жизненно необходимо.       Что-то поджидает меня в его квартире?       POV Хованский.       Скинув адрес, я отбрасываю телефон и устраиваюсь на кровати удобнее, потягивая пиво прямо из бутылки. Попытки бросить так и не увенчались успехом, а, тем более, сейчас нужно успокоить нервы.       Знаете, я никогда не считал себя ни злодеем, ни насильником, ни садистом. Более того, будучи совсем не идеальным человеком, со своими недостатками и тараканами в голове, мне думалось, я весьма добрый малый. Но как только речь заходила о блядском Уткине… Боже, аж дыхание припирает от зудящего желания вытрахать, да так, чтобы мучился, ручонки свои заламывал, губки дрожащие поджимал, глотая слезы с соплями.       А я любил. Действительно любил. Это не просто нелепая шутка или скоротечное подростковое стремление присвоить и попетушиться, чтоб после первого же перепихона кинуть и потом всем хвастаться, вот он так и так подо мной выгибался, да подкладывался, а как стонал-то! Признаюсь, сначала мне так и хотелось. Я не особо переживал — ну да, всегда зарился на недоступных высокомерных сучек, ничего необычного. Подумаешь, мужчина. Да ваш Ларин в феминности любую пизду обскочет! Но проходило время, влечение унизить на потеху всем и доказать свое альфачество спадало, а заинтересованность Димочкой отнюдь не уходила.       Я даже игнорировать его стал намеренно. Худой мир лучше доброй ссоры, так? Вражда сама сошла на нет, хоть и старые претензии остались. Я отчаянно, искренне пытался забыть о существовании картавого недокритика, лишь изредка, для сохранения образа, поливая его грязью мимолетом где-нибудь в ролике или твиттере.       Увы. С каждым днем все сильнее желал прижать уебка к груди, обнять так, чтоб дышать становилось тяжко, расцеловывать щечки бледные и губки сжатые… Сука, когда я успел превратиться во влюбленную малолетку? Аж тошнит.       Я отхлебнул пива вновь. Пару раз заходили мысли об изнасиловании — да, я на полном серьезе продумывал, как подкарауливаю Димку где-нибудь в подворотне, прижимаю к грязной кирпичной стене и лапаю такое сладкое тело, а он сопит обиженно, вырывается. Замечательная картина, да вот только в тюрьму садиться не очень хочется, к тому же одного секса мне недостаточно — я хочу его всего, полностью и навсегда.       Представляете, как был я рад, когда получил такую великолепную возможность для шантажа? Это прямо-таки дьявольская удача: исполню свое самое заветное желание.       Внезапно поток мыслей прерывает стук в дверь. Не сдерживаю широкой счастливой улыбки, как влюбленный идиот… ах, ну да. Ставлю бутылку на прикроватную тумбу, тороплюсь к двери.       — Ларин, неужто все-таки куришь! — от этого еблана за метр табаком прет.       — А ты пьешь, — замечает он, разувается и без намека на стеснение проходит в квартиру. Вот же пидорас — за словом в карман не лезет. — Мы оба с тобой, Юрий, лицемерные негодяи, — бля, я без ума от его горлового «р», такого мягко-грассирующего… — Давай ближе к делу: что тебе надобно?       Подозрительно щурюсь. Он явно блефует. Я-то вижу, как он волнуется.       — Ба, имидж решил сменить? — намеренно оттягиваю, чтобы увидеть его настоящие эмоции. — Черный тебе не идет, Димас       — Еще твое драгоценное мнение не слышал, — фыркает Ларин в ответ. — Думаю, я пришел сюда не за тем, чтобы моду обсуждать?       — Отчего же, мы ведь такие хорошие друзья, а? — лыблюсь я, приподнимая бровь. Грудь невольно распирает от счастья. Я видел Уткина в живую всего пару раз за наше знакомство, а теперь он вновь так близко, что я могу протянуть руку и ощупать его плечо.       Он красивый. Не шаблонно, не по-смазливому, но по-особенному элегантно — как бы ни иронично было, аристократически — красивый. Интернет явно искажает: не может передать всю прелесть человека. Я зависаю на несколько секунд, рассматривая до боли знакомые, любимые черты. Жаль, что он надел свои очки — они широкие, большие, закрывают пол-лица.       Дима все не сдается — ни капли чувств на еблете, все такой же каменно-невозмутимый. Не двигается — я невольно брожу взглядом по его фигуре: на нем только черная рубашка с закатанными до локтя рукавами и черные шорты. Меня ведет с того, как они обтягивают его упругие бедра, как свисает кончик длинного узкого ремня, как блестит пряжка, как… — складывает руки на груди и наклоняет голову вбок, выжидая ответа.       — Чтоб ты знал, — наконец нарушаю повисшее молчание я, — как-то извернуться у тебя не получится, — сажусь на край кровати, не отводя пристальный взгляд от собеседника. — У меня куча сохраненных копий фотографии, а также несколько свидетелей, готовых выложить всю инфу против тебя. Поэтому даже не пытайся, а то знаю тебя, трусливый черт.       — Что ты хочешь? — с расстановками, делая паузы между каждым словом, упрямо повторяет Ларин вопрос.       Я ухмыляюсь.       — Ну, смотри. У тебя есть выбор: либо ты становишься моей личной шлюхой и позволяешь делать с собой в любое время все, что мне заблагорассудится, либо… делаешь все то же самое, но уже не со мной, а в тюряге.       Прыскаю со смеха, глядя на изменившееся за секунду с похуистичного на удивленно-раздраженное выражение лица. Опешив, Ларин отпрянул, раскрыв и вновь закрыв рот.       — Хованский, сейчас не время так глупо шутить, блядь! Какая сумма тебе нужна? Может канал удалить? Рассказать всем о моей настоящей фамилии?       Я получаю наслаждение от его ускользающей надежды в глазах. Он явно все понял — как и то, что я отнюдь не шучу.       — На колени, Уткин.       Он мешкается, явно не зная, что и делать. Я все также прожигаю его взглядом. Наконец, Дима как-то резко сдергивает очки, кидая их на тумбу — видимо, чтоб не мешали — и чертыхается, плюхаясь на колени — наверняка больно ударившись ими о пол.       — Ты знаешь, что делать. И давай без рук, — я уже наглею, с удовольствием чувствуя власть, такую долгожданную и сладкую.       Он медлит. Пытается переварить такой шок? Не собираюсь ждать, пока эта неженка свыкнется с мыслью, что за лицемерие, вообще-то, надо платить.       — Димочка, — придаю голосу максимальную приторность. — Если ты не начнешь, я прямо щас раструблю на весь интернет о чудесной вести, что ты действительно ККН.       Ларин злобно зыркает на меня. Он такой миленький, когда злится.       Он вообще миленький.       Жмурит глаза, набирает воздуха, будто нырнуть готовиться, и поджимает губы, шумно выдыхая через нос. Ой, счас заплачу от жалости, угу.       — Ну же.       Уткин обнажает зубы и наконец хватается ими за ширинку, стягивая вниз по молнии. Он так забавно морщится от брезгливости, ну просто чудо. Я даже не стараюсь скрыть широкую улыбку — а зачем? Я действительно счастлив в этот миг. Мой худший враг и любимейший человек (в одном лице) унижается и вот-вот отсосет — и это не сон с влажными мечтами, а реальность.       Видимо, чтобы не было искушения, или просто от нервов, Дима сцепляет руки за спиной, а мне это даже нравится. Я решаю помочь ему — а то и так оттягивает волшебный минет — и сам расстегиваю пуговицу семейников, вытаскивая налившийся кровью член.       Мне льстит, как поднимаются в удивленном испуге брови Уткина. Он бросает на меня быстрый взгляд — с такой надеждой. Наивный. Я лишь оттягиваю крайнюю плоть и провожу истекающей смазкой головкой по едва приоткрытым губам Димы. Он вновь закрывает глаза, а я ехидно скалюсь — меня захлестывает настоящий восторг. От его нахмуренного лба, сведенных на переносице бровей и плотно поджатых губ. От того, как желудок стягивает узлом возбуждения и наслаждения.       Толкаюсь головкой, насильно приоткрывая его бледные губы, надавливаю на нижнюю. Уткин чуть отстраняет голову, но сопротивляться не смеет. Умница: учится быстро.       Скользкий язык случайно задевает уретру, а Ларин все не проявляет инициативы. Ну, бля, нет, так не пойдет — я срываюсь и сам, обхватив его за волосы обеими ладонями, насаживаю на стояк, пока не поперхнулся.       Хватает Димаса до половины. Он широко раскрывает глаза, наполненные мольбой и дикой злобой — ни дать ни взять, побитая дворняга — и вытягивает губы, обхватывая ствол.       Не сдерживаю тихого полувздоха-полустона, наконец ощущая влагу и тепло рта. Я чуть двигаю бедрами вбок, и член скользит к щеке, упираясь в нее — с любовью рассматриваю бугорок, насмешливо переводя взгляд на наливающиеся слезами глаза Уткина. Интересно, ему дыхания не хватает или просто от обиды?       Ларин тяжело, шумно сопит, вздымая крылья носа. Потом опускает взгляд и уже сам двигает головой вперед, чуть-чуть вбирая сильнее — буквально на несколько миллиметров, но пальцы на ногах у меня уже поджимаются, как при оргазме.       Он делает посасывающие движения, влажно причмокивая и вытягивая измазанные губы. А я почти готов кончить от одной только этой картины, господи-ебаный-рот.       Голова становится воздушной, как будто ты влил сразу несколько бутылок крепкой алкашки. Блаженно запрокидываю голову, закатываю глаза и торкаюсь бедрами вперед — его язык скользит по стволу, а зубы, бля, царапают чувствительную кожу.       — С клыками поосторожнее, Уткин.       Кажется, он и не слышит — всхлипывает так жалостно. Баба, нахуй. Я ведь и не пиздил его, и даже в жопу не присовывал, че ему не нравится-то?       Ларин моргает, сильно жмурит покрасневшие глаза. По щекам катятся струи слез. Неужели что-то может быть настолько прекрасным, блядь?!       И видимо, он пытается взять глубже или хотя бы двинуть головой взад-вперед, но получается хуево: давится, фыркает, больно царапая меня зубами, и с влажным чпоком выпускает пенис из горячего ротика.       Я вяло наблюдаю, как он отплевывается, облизывая губы по несколько раз. Пожалуй, на сегодня ему хватит… Но я еще не кончил.       Поэтому стискиваю его мягкие щечки между двух пальцев — Дима вынужденно приоткрывает рот — и другой рукой остервенело надрачиваю свой покрасневший член, сильно сдавливая ствол и налитую кровью головку, пока, наконец, из головки толчками не выплескивают струйки спермы, брызгая на холеное личико Ларина.       Тот выдыхает так громко, почти что стонет, будто вот-вот зарыдает. Я мягко улыбаюсь: Дима вновь низко повесил голову, пряча покрасневшее от стыда и слез лицо. Меня захлестывает непонятная нежность при виде белесых разводов вокруг его глаз, на щеках, губах и даже подбородке. Тяну его за руку, и тот послушно встает, все еще не смотря на меня — вот стесняшка, блять.       Даже не удосужившись расстелить постель, я, приобнимая Ларина, ложусь на кровать. Мы оба одетые — ну, кроме меня разве что (почти).       Однако, размеженный пусть и хуевым, но все же прелестным минетом, я быстро засыпаю, перед этим чмокнув недовольного Уткина в испачканные губы.