The Crawl

      POV Ларин       Скуриваю до бычка, вдыхая в горло горький дым. Тушу тлеющую сигарету об асфальт, шаркая ногой, и мнусь перед дверью в подъезд. Тянусь было к домофону, но тут же отдергиваю руку, нервозно кусая губы. Будто на первое свидание собираюсь, ха-ха.       Вяло понимаю: от подушечек пальцев пасет табаком. Впрочем, это как-то отходит на второй план. К моему счастью, дверь приоткрывается — я торопливо хватаюсь за ручку, а из подъезда выходит мамашка со своей мерзкой личинкой.       Уже на лестничной клетке я узнаю эти зассанные ступеньки и обшарпанную дверь. Без сомнений, здесь живет Юра. Стучусь трижды.       — Ларин, неужто все-таки куришь! — визгливая шепелявость режет слух, и я морщусь. Сколько мы там не виделись? Больше года? За это время красивее не стал. Такая же оплывшая хмельная харя, нелепые манеры, отвисающая нижняя губа, чуть ли не слюнявая как у псины…       Замечаю недопитую бутылку рядом с кроватью, о чем не забываю упомянуть. Надо держаться как можно смелее, чтобы эта мразь не обнаглела вконец. Подумать только, как такой раздолбай смог раздобыть фотографию? Хотя я тоже молодец, блять: кто вообще снимает колющихся людей?!       — …ближе к делу. Что тебе надобно? — мне не терпится унести отсюда ноги. Надо было сразу деньги взять, чтобы не возвращаться лишний раз, ну да ладно.       Юра намеренно тянет время, но я не собираюсь подыгрывать ему. От моего внимания также не ускользает, как он пожирает меня глазами — жадно, ненасытно рассматривая. Что ему надо-то?       Он отвратительно растянул свои толстые губы, похожие на розовых червяков, изогнул бровь и… начал угрожать. Замаскированно, конечно, с намеками там. Мое терпение подходит к концу — как и нервы, признаться: я места себе найти не могу с самого утра.       — Что. Ты. Хочешь?       — Ну, смотри, — наконец-то, блять, — у тебя есть выбор, — что, уже и ультиматумы пошли? — либо ты становишься моей шлюхой и позволяешь делать с собой в любое время все, что мне заблагорассудится, либо делаешь все то же самое, но уже не со мной, а в тюряге.       Меня словно током бьют. Я не двигаюсь и искренне не знаю, как реагировать.       — Хованский, сейчас не время так глупо шутить, блядь! — в глубине души я понимаю, что это совсем не шутка, но, сука, надежда помирает последней, — какая сумма тебе нужна? Может канал удалить? Рассказать всем о моей настоящей фамилии? — боже, да я что угодно готов предложить. Он этого и добивался, что ли? Я попался на манипуляцию?       — На колени, Уткин.       Отрывистый приказ — как гром посреди ясного неба. Я по-прежнему не двигаюсь, словно остолбеневший. Я не готов, блять, поверить в это! Это все еще не какой-то нелепый кошмар? Серьезно, я либо должен стать секс-куклой для алкаша или провести остаток дней петухом на зоне? Нет, нет, нет, бля-ядь, нет!       Хованский сверлит меня взглядом. И я сдаюсь под его напором. Руки сами стягивают очки, а я резко становлюсь на колени, как и было приказано, стукнувшись ими о пол. Боль почти не чувствуется: все силы уходят на то, чтобы как-нибудь справиться с жутким осознанием того, что я делаю прямо сейчас.       — …без рук, — слышится как из-под толщи воды. Я окидываю насильника быстрым взглядом и с трудом сцепляю за спиной онемевшие от ужаса пальцы. Дышу через силу, будто бы грудь набили перьями. Зубы обжигает металлический вкус язычка молнии.       Даже не смотря на Хованского, я знаю, что он наблюдает за моим унижением и наслаждается каждой секундой. От бессилия хочется рыдать в голос, но я сглатываю обиду и пересиливаю себя, поднимая глаза на его обнаженный…       Блядь! Он… большой. Крепкий, покрасневший и большой. Мышцы лица стягивает тиком, я морщусь от накатившего отвращения и страха, глотая подступающую к глотке тошноту. Тело сводит холодом при мысли, что следующие встречи, вероятнее всего, одним минетом отнюдь не кончатся.       Я застываю. От дрожи не попадает зуб на зуб. Юра берет инициативу в свои руки — в прямом смысле — и мажет мои губы предэякулятом с головки, надавливает, оттягивая нижнюю губу, сует глубже. Мне ничего не остается, кроме как раскрыть губы шире и обвести головку языком.       Привкус — отвратительный, терпкий; меня уже тянет блевать от скручивающего кишки унижения и позора. Член скользит по губам все дальше и дальше. Я жмурюсь от горячего стыда. В горле першит от слез и вязкого аромата, бьющего в ноздри.       Давлюсь — не совсем уверен, злобой, омерзением, страхом или все-таки членом. Ствол не помещается в моем рту, мне тяжело — так и тянет сомкнуть челюсти, но я послушно, пересиливая омерзение, обхватываю пенис губами плотнее, обводя языком выступившую венку.       Хованский пихает мне за щеку, и я жмурюсь, лишь бы не разрыдаться прямо здесь. Я же не какая-то малолетняя шкура, попавшаяся извращенцу — нет, я не должен плакать, я должен терпеть…       Противное почмокивание буквально впечатывается в память. В ушах шумит. Я тяжко посапываю и вытягиваю мокрые губы, всасывая член, надуваю щеки.       — С клыками поосторожнее, Уткин.       Меня словно прорывает. Сдерживать слезы сложнее с каждой секундой — я всхлипываю и не прощаю себе этого. Резко набираю воздух в грудь, упрямо пытаюсь насадиться глубже.       Я поперхнулся. Окатывает волной брезгливого стыда, но я выпускаю член изо рта с громким хлюпаньем и исступленно откашливаюсь, плюясь и фыркая. По подбородку стекают соленые слезы и слюна, и я облизываю губы, вновь сплевывая от тошнотворного отвращения.       Утираю ладонью намокшие глаза, чувствую на себе пристальный взгляд. В следующую секунду Юра касается пальцами моего испачканного подбородка, приподнимая лицо.       Я инстинктивно отстраняюсь, а потом с жутким ужасом понимаю, что Хованский, закусив свои мерзкие губы, сдавливает собственный член, поднеся его близко-близко к моему лицу — так, что я могу коснуться губами головки.       В испуге пытаюсь отдернуть голову и только успеваю, что зажмуриться, прежде чем слышу удовлетворенный вздох насильника и горячие струи на своем лице. Я словно впадаю в оцепенение от отчаянной безысходности и собственной бессильной слабости — даже не вздрагиваю, когда он целует меня в губы.       Надеюсь, во сне я умру. POV Хованский.       Просыпаюсь рано — должно быть, с первыми лучами солнца. Привычным движением тянусь к стакану с водой, стоящему рядом, и отхлебываю пиво из горла — ну, а хули.       Рядом со мной лежит кто-то. Неужели я опять вчера таскался по барам и зацепил какую-нибудь малолетнюю шалаву? Ах, а сон был ведь таким сладким.       Я поворачиваю голову и понимаю. С тихим, трепетным восторгом — с таким, какой испытывают дети на утро после Нового года, видя долгожданный, драгоценный сюрприз, и вкушают настоящее счастье, осознавая, что Дед мороз не обманул — чудо произошло, и вот он, подарок. Понимаю и рассматриваю мой Подарок в виде спящего Уткина, что разложился рядышком.       Чувствую будоражащий прилив настоящей теплой радости, которую и не помню, когда в последний раз переживал. Сонливость тут же пропадает, уступая место энергии и какому-то душевному подъему — энтузиазму, смешанному с очаровывающей нежностью. Ну пиздец, конечно.       Дима выглядит расслабленным. Грудь мерно вздымается и опадает: дыхание ровное, глубокое, ресницы чуть подрагивают — наверное, снится сон. Я уже говорил, какой он красивый? Сейчас черты его лица разглажены, губы чуть приоткрыты, ноздри еле заметно раздуваются.       Мы так и заснули на не расстеленной кровати, в одежде, почти что в обнимку. Вернее, Ларин лежит справа от меня на левом боку, уткнувшись носом в подушку и вытянув расслабленные руки вперед.       Полусидя, я облокачиваюсь о спинку кровати и отхлебываю еще пива. Не разбудить бы Ларина… хотя, какого хуя я пекусь о его комфорте?       Кажется, он немного дрожит. Вздыхаю, ставлю бутылку обратно и осторожно, чтобы не потревожить чуткий сон, переворачиваю Уткина на спину, положив его голову себе на грудь, а рукой приобняв через его левое плечо. Кожа действительно холодная — должно быть, замерз на сквозняке.       Позволяю себе улыбнуться, вновь рассматривая Диму — теперь в профиль. На впалую щеку легла тень, очерчивая острую скулу; на мягкой коже до сих пор следы вязкой, но засохшей спермы. Моей спермы.       Щечки у него милые, мягкие, округлые. Губы выдаются вперед — будто постоянно вытягивает «бантиком», хех. Причем, словно прикусывает бóльшую часть губы, втягивая внутрь — снаружи кожа бледная, серая, а вовнутрь красно-розовая.       Дима ворочается во сне, перекатываясь на другой бок и устраиваясь удобнее у меня под мышкой, подпирая сложенными ладонями щеку — как в детском саду — и запрокидывая голову назад: мне на плечо. Теперь мне доводится лицезреть его длинный кончик носа, чуть согнутого вниз; хрящ же широкий, с горбинкой, в то время как перекладина совершенно плоская. Похоже чем-то на клюв, такой заостренный, широкий.       Он хмурится и сопит сильнее. Брови у него — широкие, чуть изогнутые, серые, а в уголках глаз — морщинки «паутинкой». Не удерживаюсь от искушения и зарываюсь в его волосы. Ах, скучаю по русому цвету — ему шло больше.       Другую ладонь кладу ему на шею, оглаживая выпирающий бугорок кадыка. Подбородок, чуть свисающий и покрытый щетиной, плавной дугой переходит в изящную шею.       И теперь все, все это — до последней черточки, абсолютно каждый миллиметр — мой.       POV Ларин       Просыпаюсь от легкой щекотки. Чьи-то теплые пальцы кругами касаются обнаженной кожи живота, вызывая стаю воздушных мурашек. Я морщу нос, не желая открывать глаза: щиплет; должно быть, еще очень рано. Тихо мычу, ворочаясь — наверняка Ксюша играется.       Но движения становятся только настырнее. Я резко распахиваю глаза, как только ушной раковины касается скользкий кончик горячего языка, и вижу… Сука, нет, пожалуйста, пусть это будет продолжением ебаного кошмара!       Хованский ехидно поджимает губы.       — С добрым утром, красавица.       А я готов выть от отчаяния.       Сжимаю губы и тут же брезгливо морщусь от едкого привкуса. Во рту будто кошки нассали — горький табак, смешанный с… ах, да. Я провожу пальцами по подбородку и снимаю покрытую корочкой сперму. Устало закрываю глаза, сдерживая бессильный стон.       — Ну же, вставай. Ты еще не проснулся? — прямо над ухом раздается самый противный голос на свете, буквально скрежещущий по слуху. — Напомнить, что вчера было, или ты сам справишься, Уткин?       Я закрываю лицо ладонями. Может, если так сделать, то я окажусь дома, в своей постели, рядом со своей девушкой, а рот не будет болезненно ныть? Но нет, сиплое дыхание по-прежнему опаляет мой висок.       — Вот что, уточка. Пиздуй своими лапками сейчас домой, а к вечеру — подготовься. Я не копрофил, мой сладкий.       Меня будто окатили ледяной водой; затылок похолодел от ужаса. Я широко раскрываю глаза и умоляюще, позабыв о гордости, оглядываю Юру, качая головой из стороны в сторону. Гос-по-ди.       Вновь всхлипываю, когда Хованский накрывает губами мои губы — его голова находится поперек моей, так что поцелуй получается весьма своеобразным. Юра проталкивает язык мне в рот, а я только брезгливо ощериваюсь. Мерзко причмокнув, он отстраняется, щекоча лоб своими кудряшками, и берет мой подбородок в кулак, проводя большим пальцем по испачканным губам.       — До вечера, Димочка.       Дома меня ждет скандал от Ушаковой.       — Ты где был всю ночь?!       — У Вити*, — морщусь я, на ходу придумывая отмазку. Думать об этом как-то даже не было времени… и сил. Я морально истощился и совершенно не знаю, что делать.       — И почему ты не предупредил меня, Дима? Я же, блять, волнуюсь о тебе, о мудаке таком, — продолжает ворчать Ксюша, но я вижу, что она уже успокоилась.       — Сегодня, к вечеру, я тоже уйду, — мой голос дрогнул, когда я вспомнил, зачем уйду, — скорее всего буду снимать ночные кадры.       — Так я с тобой, — торопливо отпивая большими глотками кофе, рвется Ксения.       — Нет-нет, тебе же ФГОСы сдавать, не хочу тебя еще нагружать.       — Это моя работа, Дим.       — Учеба важнее, — упрямо настаиваю я. Ответ явно не устраивает ее, но Ушакова щурится и молчит, в итоге соглашаясь.       — А очки ты где просрал?       Блять, очки!       — У Вити, наверное, — скорее с вопросительной интонацией предполагаю.       — Так позвони ему!       — Н-нет… я лучше зайду, знаешь. Лишний раз навестить друга не помешает, да? — она смотрит на меня как на идиота, а я закусываю нижнюю губу, понимая, как все это нелепо выглядит. Вот же пиздец.       Ксюша в итоге куда-то уходит. Я совершенно уверен, что это далеко не последняя моя ложь из-за всего… этого. Минуты две я стою, совершенно потерянный, на кухне, и думаю: идти плакаться в подушку или, кхм, почиститься к унизительной встрече вечером?       Благоразумно выбираю оба варианта, отчаянно отгоняя мысль о суициде.