The Crawl

      За окном темнеет, а значит, мне пора собираться.       На сердце тяжко. Желудок урчит от голода, но понимаю, что есть сейчас не лучшая идея. Также понимаю, что нужно изменить привычке, и вместо обычной рубашки я выбираю футболку — чтобы не возиться потом с одеждой.       Кажется, курить я стал в два раза больше.       По дороге мне несколько раз встречались фанаты, но я тактично обходил их стороной, дескать, дела, занят, извините. Угу, иду отрабатывать, давая в жопу мужику, знаете — обязанностей навалом.       А вот Хованский, видимо, поджидал меня чуть ли не сидя под дверью, потому как не успел я постучаться, тут же открыли.       — Ми-итя, — тянет он. Боже, самое мерзкое сокращение от моего имени. — Ты очки свои у меня забыл. Но сегодня они тебе не понадобятся, — от похоти в голосе меня передергивает. Отвечать извращенцу совершенно нет желания, поэтому я просто прохожу вперед, разуваясь и вешая джинсовку. — Я набрал для нас джакузи, которое ты так любишь.       Блять, мы что, даже трахаться по-нормальному не будем? Обязательно ему изъебнуться надо. Я стискиваю от злобы зубы, но прохожу следом за ним в ванную комнату.       Вновь залезать в воду у меня особого желания не было, поскольку я предусмотрительно принял душ перед уходом.       Ванная Юры всегда веселила своей прямо-таки расеянско-совковой нелепостью: в ней, маленькой невзрачной комнатушке, совмещалась обдрипанная стиральная машина, замызганное зеркало, бытовая утварь разного рода — ну, в общем, достаточно привычные вещи для среднестатистического жителя — и, сука, дорогое элитное джакузи, впихнутое у стены. Такой контраст вызывал снисходительную улыбку.       «Ванна» наполнена водой до краев. Я бросаю быстрый взгляд на Хованского, жадно снедающего меня глазами, и обреченно вздыхаю: делать действительно нечего. Меня буквально колотит дрожью от позора и бессилия — я загнан в настоящую ловушку. Физически тяжело двигаться, тяжело дышать. Тело будто сковали невидимыми железными прутьями.       Касания Хованского — как ожоги на коже. Он властно подходит ко мне без намека на какое-либо стеснение — смотрит и хватает так, будто я его вещь. Я не выдерживаю и дергаюсь из хватки — не могу пересилить гордость — но уже чувствую его пальцы под футболкой. Мне так неловко, что будто даже воздух потрескивает от напряжения — от каждого его движения появляются мурашки.       В комнате вполне тепло, но я весь трясусь, словно на тридцатиградусном морозе — даже щеки покрываются румянцем. Никогда не был особо стеснительным, но под похотливым взглядом Юры я невольно прикрываю обнаженный торс руками.       Мне стыдно. До горечи стыдно, обидно, досадно — стискиваю кулаки, впивая ногти в ладони, набираю воздух полной грудью и отчаянно пытаюсь терпеть, когда он неторопливо, явно смакуя процесс, расстегивает ширинку шорт и стягивает.       — Как и ожидалось, ты баба, — насмешливо фыркает Юра, когда я остаюсь полностью обнаженным. Ну конечно, этот великовозрастный ребенок не упустит возможности пошутить и над размером члена! Я еще сильнее съеживаюсь, закрывая тело руками и опуская голову, будто пытаюсь провалиться сквозь землю и больше никогда сюда не возвращаться.       Слышу, как пряжка стукается о кафельный пол, и поднимаю глаза — Хованский тоже разделся. Я беспомощно отступаю назад от накатившего ужаса. Меня, блять, тошнит от него — от отвратительной оплывшей фигуры, узких плеч, обвисших грудей как у женщины и пивного свисающего живота, от несуразно тонких ног и противной рожи. Пенис его вижу уже не в первый раз, но меня невольно окутывает ужас, когда я понимаю, что это, сука, окажется в моем анусе. Закрываю глаза, резко втягивая ноздрями воздух, чтобы хоть как-то успокоиться и не закричать от безнадежности и унижения.       — Иди к стенке, шлюха, — мне слишком брезгливо, чтобы смеяться сейчас над до жути нелепым «слюха». Я послушно встаю на бортик джакузи — голые стопы холодит камень — и иду, медленно, очень медленно переставляя окоченевшие от паники ноги. Спиной я чувствую его прожигающий взгляд, и камень на душе становится в разы тяжелее от едкого, сального позора.       Я иду словно на казнь. Когда каждое движение, каждый вздох дается через силу — каждый шаг приближает тебя к бесповоротному концу. Ты отчаянно, всем сердцем не хочешь — но приходится. Непонятно, что сильнее вгоняет в отчаяние и уныние — изматывающая неизбежность или изводящее ожидание.       Плеск воды. Юра опустился в воду по грудь — я хотя бы не вижу его тошнотворное тело.       — Садись. И ноги пошире раздвинь.       Нехотя, нерасторопно, сажусь голой задницей о бортик, прислоняясь спиной к стенке, и опускаю ноги в горячую воду. Хованский тянется куда-то к полке, достает какой-то тюбик и выдавливает себе на ладонь вязкую прозрачную субстанцию. Смазка.       Меня обдает жаром. Невольно стискиваю руками бока, словно пытаюсь удержаться навесу от колотящего страха. Юра плывет ближе, а я буквально вжимаюсь в стену, пытаясь хоть чуть-чуть отдалить расстояние от богомерзкого мудака. Тот кривит губы, и я морщусь от гадливости.       Чужие руки повелительно хватают меня за бедра и приопускают, так что мне приходится приподнять ноги, сильно раздвинуть и опереть пятками о бортики. Поджавшийся анус обдает холодом, а в следующую секунду его касаются испачканные в лубриканте пальцы.       Я взвыл и весь передернулся, словно меня током ударили. И нет, ни капли приукрашивания — меня действительно трясет, всего, блядь, колошматит, мутит; дергаюсь как припадочный эпилептик, нахуй, от пробирающего до кишок омерзения. Я закрываю ладонями глаза, лишь бы не видеть происходящее. Мужества едва хватает на то, чтобы не сдвинуть ноги.       Чуть ли не прокусываю язык до костей, когда ощущаю его губы на шее. Мне насильно оттягивают руки от лица, и я вынужден смотреть на ненавистное ебало. Хованский гадко улыбается, с садистским наслаждением глядит мне в глаза — я едва не отвожу взгляд — и, наблюдая за моей реакцией, пихает сразу два пальца в анус.       Рот невольно приоткрывается в беззвучном крике, но нет, я не доставлю извращенцу такое наслаждение. Упорно молчу, кусаю губы и подыхаю от дискомфорта: твердые пальцы очень ощущаются в узком проходе.       — Уткин… — я поднимаю глаза, и Юра резко целует меня. Пока я отплевываюсь, он успевает добавить третий палец и припадает губами к моей груди. Я выгибаюсь, мычу от отвращения, а Хованский продолжает страстно, голодно покрывать влажными поцелуями мой торс, спускаясь дорожкой ниже. Его пальцы другой руки стискивают мое бедро — думаю, до синяков.       Я резко дергаюсь, сглатывая тошноту и слезы; язык Юры скользит по моему животу. «Гангстер», до дрожи омерзительно причмокивая, целует, почти прикусывая, кожу торса. Чтобы не выть, я зажимаю зубами собственные пальцы и прикрываю глаза, стараясь не извиваться от обжигающих ласк.       — Дима… Дима… — разбираю я его горячее шептание между ярыми поцелуями, будто он решил не пропустить ни миллиметра, — ты такой охуенный, о-ху-ен-ный…       Пальцы больно царапают кожу ануса, когда Хованский резким движением вытаскивает их. Его щеки раскраснелись, а дыхание стало сиплым, как у загнанной псины. Сейчас еще и язык высунет. А мне рыдать хочется от… от всего этого.       Юра крепко обвивает мою талию и сжимает, словно раздавить хочет. Тянет вниз, и я плюхаюсь в обжигающе-горячую воду — его тело неимоверно близко, плотно касается моего. Я упираюсь руками ему в плечи, качаю головой и жалобно всхлипываю.       — Не надо. Не надо, — почти шепотом, прерывисто выдыхаю я, — перестань. Пожалуйста, Юра, перестань, прекрати!       А его будто мольбы только раззадоривают. Прижимает меня к стенке джакузи, не прекращая обнимать, и весь покрывает, нависая, своим телом — мое. Я запрокидываю голову, лишь бы не чувствовать его дыхания, втягиваю живот, только бы не ощущать его мерзкий жир, сучу ногами.       А затем тело пронзает сильная, хлесткая, острая боль, что буквально вырывает из груди истошный крик. Неосознанно я впиваюсь пальцами в плечи Хованскому и сцепляю ноги за спиной.       Единственное, что я могу ощущать — боль. Она стискивает, как Юра стискивает мою талию, весь таз, бедра, да кажется, блять, все частички тела. Мне одновременно жарко от потока позора, стыда, унижения — и жутко холодно, так, что я дрожу, от омерзения и ужаса, и страха, и…       Юра трахает быстро, грубо, размашисто, резко вколачиваясь в мой хлипкий, тощий зад. Он вдавливает, вжимает меня в стенку — мне тяжело от его веса, от толчков, от ощущения инородного (огромного, блять!) нечто в своем анале. Я урывками хватаю кислород, смаргиваю соленые слезы и судорожно, совсем негромко, стенаю на каждый блядский толчок, отдающийся болью — везде.       Я совершенно не могу контролировать дикий темп. Юра явно сорвался — долго, видимо, ждал. Мне тягостно, я не могу дальше выносить эту мучительную, выворачивающую внутренности пытку — но он все трахает, и трахает, и долбит мое тельце, осыпая холодную щеку легкими поцелуями.       Вода хлюпает от ритма, «болтыхается» — а я как безвольная вещица «подскакиваю», торкаясь то вверх, то вниз, двигаемый толчками.       Проходит — вечность. Жуткая, тяжелая, длинная вечность, наполненная непрекращающимся ужасом и страданием. Под конец Хованский замедляется, а я уже ничего не вижу от слез — и не чувствую, будто погружен в вакуум. Крепкий пенис в сжимающемся анусе, конечно, ощущается ярко.       Минута, две, три, и Юра стонет — громко, с удовольствием, тут же расслабляясь и наконец отрываясь от меня. Анус обжигает горячая сперма, а меня словно скручивает и выворачивает наизнанку от унижения. Я поверить блять не могу.       С не сдерживаемыми злыми рыданиями, становящимися все тише и тише, я сползаю на дно джакузи, не в силах и пошевелиться. В воде плавает беловатая жидкость, на ум некстати приходит пошлый анекдот про двух геев.       Горблюсь, словно пытаюсь скрутиться в комочек, как кот. Тело все дрожит — мелкой, мелкой дрожью. В оцепенении, глотая соленые сопли, я бездумно смотрю на свои ноги, очнувшись только тогда, когда скользкие губы припали к моей шее.       — Ты красивый, Уткин, — доносится до меня, а затем я чувствую щекотное и болезненное всасывание кожи. Ну как же — метка, символ присвоенности и власти. Я официально шлюха. — Не вскройся смотри, сладенький. Мне понравилось тебя в сраку ебать.