The Crawl

      POV Ларин       Я не помню, как оказался на улице. Ощущаю себя потерянным, словно взяли и стерли часть воспоминаний из прошлого: наверное, шок.        Двигаться чертовски тяжело и противно: при каждом шаге я морщусь от стреляющей боли, переступаю на ватных, дрожащих ногах медленно, а еще сперма омерзительно хлюпает, обжигая анус и бедра.       Когда я все-таки падаю, то понимаю, что до дома мне не добраться. С грехом пополам удается вызвать такси, которое, как назло, едет чертовски долго, а таксист еще и сдирает три шкуры. Я стараюсь не всхлипывать громко, утыкаясь носом в стекло — чтоб, не дай бог, мужчина не увидел мои слезы.       Явно не мой день. Только зайдя в квартиру, я, совершенно разбитый и усталый, слышу чьи-то тихие всхлипы. На кухне сидит зареванная Ксюша. Я торопливо прикрываю шею с ярко алеющим засосом воротником джинсовки и, вздыхая, прохожу вперед. Кажется, она даже внимания на меня не обратила.       — Что случилось? Экзамены провалила?       Она наконец подняла на меня заплаканные глаза, и я невольно отшатываюсь от прожигающей злобы. Резко, Ксения встает и приближается ко мне — я отступаю назад, но упираюсь ноющей поясницей в стол.       — Я звонила Вите, Дим, — натянуто улыбаясь, шепчет она, и меня окутывает ужас, — ты не ночевал у него. Почему ты мне соврал?       Не знаю, что ответить. Голова совершенно пустая, мне очень плохо, единственное, что хочется — уткнуться в подушку и рыдать.       А Ксюша смотрит на меня, будто пытает взглядом. Дергает мой воротник, обнажая шею. Я вздыхаю и закрываю глаза — прилетает резкая, жгучая пощечина.       — Мудак! — уже кричит девушка и, глотая слезы, выбегает из комнаты. В следующую секунду я слышу хлопок двери — ушла. Ну пиздец.       Пошатываясь, я бреду в спальню. Нужно снова принять душ, чтобы оттереться от кончи, обработать растраханное очко, желательно принять валерьянки…, но у меня просто нет сил. Меня будто выпотрошили.       Устало плюхаюсь на кровать и закрываю глаза, а перед взором сразу же встает мерзкое лицо Хованского, его растянутые в гадкой усмешке губы, похотливый взгляд… Я вздрагиваю от волны отвращения: будто снова чувствую его фантомные касания на теле. Меня захлестывает горячий стыд.       Я ненавижу его. Каждой ебаной частичкой тела — ненавижу, презираю. Господи, хоть бы он захлебнулся в своем блядском джакузи и сдох. Я знаю, он получал истинное удовольствие от моих мучений, ебаный извращенец.       Ненавижу! Меня захлестывает отчаяние — я вою в подушку, сдавленно рыдая содрогаюсь и в бессильной ярости бью по постели. Мне физически тяжело — органы будто сдавливает болью, от рези в заднице хочется ныть и вопить.       Не сомневаюсь, Хованский не менее горячо и сильно меня ненавидит. И любит, должно быть, действительно любит — не легко быть садистом. А еще хуже — быть жертвой садиста. На память невольно приходит книжонка по психологии Фромма* — помню, что быстро ее отбросил, но случай неимоверно похожий. Анализировал некрофилов — не тех, что трупы трахает, но людей, которые стремятся к разрушению и деструктивности. Сука, точь в точь: Юра не успокоится, пока полностью меня не сломает, не разрушит до основания. Будет насиловать и издеваться, пока я не сдамся и не стану его покорной шлюхой, что сама прыгает на член. Не дождется.       Резко отрываю голову от подушки — слышу, что пришла СМС.       POV Хованский.       Когда наконец дорвался до чего-то, что очень ждал — этого хочется снова, еще больше, еще чаще. А когда это человек, хочется проводить с ним все свое время и ни к кому больше не подпускать — прожигает ревность и волнение.       Раздобыть контакты знакомых Ларина оказалось проще, чем я думал — оказывается, у нас много общих друзей. Теперь я мог сталкерить практически каждый шаг своей любимой жертвы.       В одной из ненавязчивых бесед я поинтересовался, как у него дела.       — Баба его бросила, — фыркнул какой-то фотограф, я, блять, даже имени его не знаю, ну и хуй с ним, — с кем-то изменил, говорит, с засосами вернулся, не ночевал дома.       Ага, изменяет, как же. Небось сейчас в подушку плачется из-за своей пизды драгоценной. Навестить его, что ли.       Я тактично удаляюсь со встречи спустя некоторое время.

Уткин, какой у тебя адрес?

      Пусть только попробует не ответить, чушка недоебанная. Адрес его я еще не успел выпытать, думаю, было бы несколько подозрительным.       Жду я долго — успеваю стрельнуть у прохожих от скуки и выкурить парочку сигарет. Уже думаю все-таки позвонить его озлобленной шкуре — после расставания она наверняка какую угодно инфу про него сольет — но тут приходит ответ, а следом «петушара». Ухмыляюсь и вызываю такси: от кафе, в котором я был, идти достаточно далеко.       Я угадал. Димка едва успел утереть слезы, открыл мне дверь с раскрасневшимся ебалом с разводами, тут же отвернувшись — но я-то успел заметить. Волосы у него мокрые, видимо, только из душа; на столе замечаю раскрытую банку какого-то обезболивающего крема, а рядом — недопитый коньяк и ухмыляюсь.       — Уютная хата.       Ларин не отвечает. Я вижу, как ему больно передвигаться, но он всем видом пытается это не показывать — и все же выпрямляет спину, будто штык вставили.       — Ты хоть ложился? — ушел он от меня ближе к полночи, а сейчас уже светает.       — С тобой ляжешь, — огрызается в ответ. Эх, а я всего лишь заботу проявляю к этому засранцу! — Зачем пожаловал?       — Сопли утирать своей грубой принцессе. И от похмелья спасать, видимо.       Он фыркает и, чуть пошатываясь, плетется в спальню, а я — за ним, предусмотрительно прихватив стакан воды с аспирином, найденным в кухонном шкафчике. В какой-то степени даже хорошо, что я застал его налакавшимся — в трезвом виде он, если б и открыл, то непременно врезал.       Когда я зашел в комнату, Ларин уже посапывал, развалившись на краю кровати. Даже не переоделся — все в той же футболке и неизменных шортиках, по мне так слишком коротких. Вздохнув, ставлю стакан с таблеткой на тумбу и укладываюсь рядом.       Хоть я тоже и не спал, сна — ни в глазу. Может, из-за перевозбуждения, а может из-за переизбытка эмоций, хуй знает. Однако разглядывая непривычно мирного и не злобно насупившегося Уткина, понимаю, что мой явный фетиш — спящие люди.       Так и охота наблюдать за ним день и ночь, будто за каким-то дивным зверьком следить — разве что не через клетку. В груди радостно трепыхает при мысли, что теперь я действительно смогу это делать. Аккуратно зачесываю спадающую прядь черных волос на глаза за ухо, стягиваю черные шорты, оставляя своего мальчика в одних боксерах — футболку решаю не снимать.       Следующие минуты проходят в спорах с самим собой. Ворочаюсь, борясь с желанием укрыть уебана пледом — но гордость не позволяет. В конце концов, я же не пидор.       Все-таки накрываю. Дима даже не просыпается, а закутывается в ткань плотнее — и от сердца как-то отлегло.       Успеваю сгонять в магазин за пивом и гандонами — на сегодня есть планы. Дима все еще спит, когда я возвращаюсь — думаю, пора бы и разбудить его.       Он лежит на спине, положив руку на грудь, а другую вытянув вдоль бока. Чуть скинул одеяло. Я прикусываю губу от предвкушения, стягиваю покрывало совсем и пристально разглядываю расслабленные пальцы.       Длинные, костлявые — костяшки широкие, грубые — заостренные к подушечкам, с продолговатыми фалангами. Ногти очень короткие, спиленные так, что даже не закрывают подушечки.       Сами ладони тоже крупные, продолговатые, костистые — будто твердые, плоские. На тыльной стороне отчетливо просвечиваются суставы и выпирающие венки — должно быть, у него очень тонкая кожа. Первый палец отставлен: резко выпирает костяшка.       Я осторожно беру в свои руки его ладонь и легко прикасаюсь губами к длинной подушечке первого пальца, с наслаждением веду прикосновение дальше — вдоль. Стискиваю крепко ладонь в обеих руках, переплетая пальцы со своими, жадно втягиваю запах мягкой ладони — отчетливо пахнет табаком и мылом. Почти не испытывая угрызений совести, целую в костяшку.       Запястья у Ларина широкие, с выдающейся косточкой вбок; сухие, костистые предплечья испещрены голубоватыми венами. Локти такие острые, что, кажется, будто это открытый перелом. Плечи же выглядят наоборот непривычно накаченными, мускулистыми — явно имел дело с физической работой в прошлом.       Спит Димка крепко. Отстраняюсь, но тут же седлаю его бедра и резко задираю футболку, обнажая живот. Меня обдает теплой волной возбуждения и нежности. Рассматриваю черную ткань боксеров и едва видимый через нее пенис; от паха к пупку идет черная дорожка коротких завитков. Пальцами обеих ладоней сжимаю его тощие бока — веду по зауженной талии и широкой кости таза — большими оглаживая чувствительную кожу.       Взгляд выхватывает выбившееся из подушки перо. Я ухмыляюсь, не вставая с Уткина беру его, а затем возвращаюсь к своей милой пытке. Легко касаюсь кончиком пера под ложечкой, мелкими движениями веду чуть ниже, щекоча чуть выпуклую, округлую поверхность животика — Димочка дергается сквозь сон; стоит касаниям стать сильнее, он выгибается в спине и выдыхает, а я с удивлением понимаю, что Ларин возбуждается. Это его эрогенная зона?       Чтобы проверить догадку, чуть приспускаюсь и, внимательно наблюдая за эмоциями на его лице, припадаю губами к коже, выцеловывая дорожку почти что до паха. Дима хмурится, поджимает губы — длинные черные ресницы подрагивают. Я обвожу кончиком языка широкий пупок, а ладонь кладу ему на пах. Запускаю горячий язык в ямку, чуть всасывая губами кожу вокруг, и шарю кончиком внутри, облизывая узел — слышу тихий стон, а чужой член в моей руке крепчает. Ухмыляюсь — нашел слабое место Уткина.       Причмокнув, отрываюсь от сладкого пузика, опираюсь ладонью на обслюнявленный торс и приближаюсь к его уху — должно быть, тоже чувствительное место. Касаюсь языком тыльной стороны мочки, а затем вбираю полностью и посасываю.       Ларин ворочается, чуть громче стонет и открывает глаза. Весь взъерошенный, с красными от стыда щеками, зевает, трет заспанные глаза и тянется к стакану воды, торопливо запивая таблетку. С широкой улыбкой я наблюдаю за ним, по-прежнему нависая. Ловлю испуганный взгляд — Дима пытается отстраниться, но я, не давая ему шанса на возмущения, втягиваю в глубокий поцелуй под его протестное мычание.       — Голова болит, да? — насмешливо тяну я, чуть отстраняя голову, — я знаю прекрасное средство от похмелья.