The Crawl

      POV Ларин.       Просыпаюсь от ноющей головной боли и стояка. С трудом разлепив глаза, тянусь по привычке к тумбочке и с удивлением обнаруживаю там воду и аспирин. Едва не давлюсь таблеткой, слыша мерзкое визжание — моментально появляется острое желание удавиться.       — …прекрасное средство от похмелья, — Юра растягивает губы в широкой, пошлой ухмылке, и меня передергивает от омерзения. Боже, за что мне все это?       Меня обдает волной стыда. Я поправляю задранную футболку, брезгливо морщась от влажности на коже, и сгибаю ноги в коленях, сведя вместе, чтобы скрыть стояк.       — Пусти, — я пытаюсь подняться, но Хованский надавливает мне на грудь, прижимая к кровати. — Мне отлить надо.       — А от стояка избавиться?       Практически ложится на меня. Я отворачиваю голову, чтобы не чувствовать перегара, тихо стенаю: Хованский трется своим пахом о мой стояк, мокро чмокая меня в ключицы.       Я вновь делаю отчаянный рывок: все-таки сумел подняться на кровати. Внезапно Юра толкает в спину, и я валюсь на живот, тут же переворачиваясь — к нему, блядь, нельзя поворачиваться спиной! — сдвигая ноги: теперь я оказался повернут ими к спинке кровати. Хованский как-то нехорошо ухмыляется, а затем начинает вытаскивать свой ремень брюк из петель.       — Зачем ты это делаешь? — испуганно глотаю я, инстинктивно поджимаясь.       — Не волнуйся, тебе, бля, понравится. Зуб даю.       В зобу дыхание перехватывает, и я передергиваюсь от накатившего ледяного страха. Хованский вновь нависает надо мной, омерзительно-чавкающе чмокает в губы и начинает оттягивать резинку моих боксеров, надавливая на колени. Сопротивляться смысла нет, но потакать насильнику чертовски тяжело.       Юра не успокаивается даже тогда, когда я остаюсь в одной футболке. Тянет, поднимая ногу, за лодыжку, и я сползаю чуть ближе к нему по постели. Он задирает ногу — невольно пытаюсь вырвать из цепких пальцев — и, притянув ее к перекладине (на спинке кровати какой-то незамысловатый резной узор), начал привязывать лодыжку к ней.       — Не дергайся, сука, — рявкает он, когда я от паники вырываю крепко завязанную ногу. Чтобы хоть как-то успокоиться, я закрываю глаза ладонями и набираю полной грудью воздух — а Хованский уже вытягивает ремень из моих шорт, валяющихся на полу около кровати, и обвязывает вторую лодыжку — из-за импровизированных кандалов ноги фиксируются широко раздвинутыми. Спинка высокая, поэтому мой таз чуть приподнят над постелью. — Только попробуй, епта, тронуть, понял?       Я отдираю ладони от лица и судорожно стискиваю простынь под собой. Хованский, блядь, куда-то уходит! Паника с головой накрывает меня — извиваюсь, нервно дергая трясущиеся ноги, пытаюсь приподнять корпус. Резко двигаю головой, почувствовав внезапное прикосновение к волосам.       — Зачем ты уходил?       Ответа не последовало. Юра подошел к тумбе — я вижу его со спины из-за своего положения — вытащил из верхнего ящика презервативы. Пытаюсь унять дрожь во всем теле, когда он спускает брюки с трусами и снимает собственную футболку — из одежды на нем теперь только ебаные часы на левой руке. Захлестывает омерзение, и я запрокидываю голову назад, жмурясь.       Шуршит упаковка. Спасибо, блять, не заставил ртом резинку надевать! Прогибаюсь в спине, ощутив прикосновение чужих пальцев к стояку — Юра провел несколько раз по стволу, легко сжимая, а я уперся стопами в спинку кровати, весь напрягаясь, чтобы хоть немного отдалиться.       Он вновь отстраняется. Я шумно выдыхаю и открываю глаза — затянутость и напряженность атмосферы очень изводит. Хованский, пристроившись между моих широко разведенных ног, что-то берет с тумбы, а затем вновь возвращается ко мне. Я отчаянно стараюсь не дернуть руками — а то свяжет и их.       Сжимая что-то в одном кулаке, другой рукой он поднимает мою футболку до горла — обнаженная кожа тут же покрывается мурашками от зябкости.       Юра изогнул брови и похотливо ухмыльнулся, явно что-то задумав. Внутренности сжались от страха.       — Ты извращенец! — слабо шиплю я, сдавленно поскуливая: ребер касается что-то неимоверно холодное и влажное. Кусок льда — большой, видно, чтоб сразу не растаял. Тело будто парализует, я боюсь и шевельнуться.       Хованский в ответ еще шире оскаливается и нависает надо мной, не касаясь — я стараюсь не обращать внимания на его мерзкое тело; приближает лицо к моим губам, оставляет влажный поцелуй и, пока я поджимаюсь от отвращения, резко сдавливает челюсти — так, что я вынужден приоткрыть рот.       — Соси, пидор, — на нижнюю губу ложатся два пальца. Грудь стискивает от безысходности, и я покорно вбираю пальцы в рот, морщась от солоноватого привкуса кожи. Хованский вращает кистью, проталкиваясь глубже в рот — все свои силы я концентрирую на то, чтобы не стиснуть зубы.       Большим пальцем он надавливает на мокрый от выступивших слюней уголок губ, затем с чпоком вытаскивает пальцы, и я чувствую влажное прикосновение к поджавшемуся анусу. Меня тут же охватывает дрожь; втягиваю живот, и ебучий кусок льда скользит по торсу ниже, щекоча кожу и вырывая у меня тяжкий вздох.       Втягиваю воздух сквозь сжатые зубы. Хованский обводит мокрыми пальцами кольцо сфинктера, пихает внутрь и разводит ножницами. Неприятно, дискомфортно, но пока не больно.       Юра опускает голову к промежности, и я невольно дергаюсь от опаляющего дыхания и неловкости; короткие коричневые кудряшки несколько щекочут мои бедра. Втягиваю анус — на узкую дырку льется струя, блять-блять-блять, слюны. Кусаю свои пальцы от омерзения, сдавленно мычу: Хованский припадает влажными губами к стволу моего члена, стискивает ягодицу, большим пальцем другой руки массируя по кругу анус.       Дышу рвано: воздуха не хватает. С жадным наслаждением Юра лижет стояк, целует обнаженную головку, слизнув выступившую смазку, и берет в рот, втягивая щеки. Я не сдерживаю тихого стона, когда мягкие губы плотно обхватывают напряженный пенис — но удовольствие перекрывается дискомфортом от фистинга: Хованский давит на тугой анус и пихает большой палец в дырку.       Юра всасывает, чуть приподнимая голову, и я невольно толкаюсь бедрами в рот, выгибая таз — ледышка вновь ползет обратно по солнечному сплетению. Причмокнув, Хованский выпускает мой член, смазанно целует меня в губы — пачкая, сука, моим же предэякулятом! — и резко вытаскивает палец под мое шипение.       Меня подташнивает — мутит: похмелье дает о себе знать. В желудке сосет от голода, к тому же — не ел со вчерашнего дня. Хованский стискивает мокрые пальцы на моей заднице, ухмыляется, мнет в руках мягкие ягодицы — меня захлестывает жарким стыдом и унижением. Сердце учащает прерывистый ритм — трясусь весь от тревоги и отвращения. Юра меж тем подхватывает меня под коленями, еще выше задирая ноги, и приставляет головку к анусу.       Я кусаю губу и сильнее впиваюсь пальцами в изъелозенную простынь. Так напрягаюсь, что становится виден пресс. Головка давит на сфинктер — Хованский непривычно медленно, буквально на миллиметр, пропихивает конец члена вперед, нажимая и преодолевая тем самым сопротивление тугих стенок.       Кажется, я знаю, почему он медлит — чем глубже член, тем, блять, проще. Юра вновь давит, сжимая мои колени и едва-едва двигая бедрами вперед — член вновь выскользает из ануса, я чувствую, как головкой он обводит кольцо плотных мышц и с явным садистским удовлетворением пихает — на этот раз чуть сильнее.       Из горла вырывается короткий крик от резанувшего дискомфорта — я выгибаюсь дугой: мышцы будто взяли и натягивают — до тех пор, пока не разорвутся от напряжения. Ледышка начинает таять от того, что тело становится горячим из-за накатывающего унижения, и создает чертовский контраст: ледяная жидкость растекается по животу.       Хованский ухмыляется и резко двигает бедрами вперед, буквально разрывая еще даже не успевший зажить анус — выколачивает из меня гортанный крик, переходящий в скулящее рыдание. Я жмурюсь, смаргивая обильно хлынувшие от боли слезы: чувствую, как выступают горячие капли крови на сфинктере.       Всхлипываю, охая от резкого толчка. Хованский принялся ритмично вдалбливаться, все также поддерживая меня под коленями — чуть приподнявшись на предплечьях, я могу видеть его опущенную вниз голову и толстый живот: свисающий жир подрагивает от движений. Я глотаю подступающую к горлу тошноту. Силы кончаются. Меня обуревает бессильная ярость, отвращение, страх, стыд… Сдавленно вою, передергиваясь от стрельнувшей боли, когда сжимаюсь анусом на крепком стояке.       От дискомфорта выворачивает кишки. Юра лыбится, «просовывается» между ног, вновь нависая надо мной — я слабо вырываюсь, но лишь громко стонаю: Хованский перехватывает мои руки, крепко прижимает их к постели, заведя над головой, и медленно пихает крепкий пенис до яиц. Колени у меня поджимаются от ужаса, я сдавленно хватаю ртом воздух и отчаянно качаю головой из стороны в сторону, бьюсь чуть ли не на грани истерики — паники.       Слезы брызгают из глаз против моей воли. Мычу протестно, чувствуя россыпь легких поцелуев на щеке; Хованский прикусывает, всасывая, щеку, вновь целует, словно тискает любимого питомца. Замирает, нависнув надо мной — я немного привыкаю к жуткой заполненности членом. Стыдливо опускаю глаза, не в силах смотреть на Хованского, пытливо прожигающего меня взглядом.       Лед полностью тает, щекоча водой живот. Член подрагивает от волны прожигающего возбуждения — от внимания Юры это, конечно, не ускользает. Нарочито медленно он обхватывает своими тонкими пальцами — руки у него вообще женственные: худые, изящные, не под стать остальному — и плавно водит по стволу, иногда сдавливая и поглаживая головку. Другую ладонь он ласково спускает по торсу, нежно похлопывая и обводя мокрые от талой воды волоски ниже пупка.       Легкие поцелуи на подбородке. Я немного расслабляюсь, но в следующий момент чуть ли не в конвульсии извиваюсь и уже не сдерживаю крика: Хованский резко, очень резко взял резвый темп, остервенело раздирая несчастный анус так, что бедра хлопали о мои (уже ноющие от боли) ягодицы. Юра блаженно стонет и увеличивает темп, вколачиваясь в меня — я безвольно стискиваю пальцы на его плечах.       Не переставая дрочить мой стояк, Хованский припадает губами к соску и оттягивает его. Взвыв от боли, я толкаюсь в кулак и кончаю; спустя десяток жестких толчков спускает в презерватив и Юра, тяжело валясь на меня.       Мне так хуево, что, кажется, потеряю сейчас сознание — но нет, назло я чувствую весь ворох отрицательных эмоций, глотая слезы. Напрягаюсь, пытаясь вытолкнуть пенис из себя, но все безуспешно — а Юра так и продолжает лежать, стискивая мои ребра, наверное, до синяков. Я задыхаюсь от тяжести его веса и мучительной заполненности, готовлюсь уже помереть, но Хованский наконец встает, отстраняясь — член выскальзывает из тут же неприятно втянувшегося ануса, и я шумно выдыхаю, морщась.       — Люблю я тебя, Уткин, — бросает он и разворачивается, чтобы освободить мои ноги от ремней.       Ну, а я чувствую себя грязью.