The Crawl

      POV Хованский.       Димасик такой недовольный, ух. Насупился весь, острые коленки чуть ли не к груди подтянул — стояк надеется скрыть, что ли? Резво развернулся на спину — видно, очко еще болит, второй заход ему ой как не хочется. Ну, ничего, потерпит.       Вот только извиваться пуще глиста будет. Тут мне приходит идея ограничить ему подвижность: способ сразу вычерчивается — я вытягиваю ремень из брюк, крепко обвязывая голую лодыжку Ларина к кровати. Удобно: и ноги свести не сможет.       Как только все сделано (а злобным выражением личика Димки можно пугать детей), я торжествующе ухмыляюсь. От позы его таз приподнят над кроватью, поэтому футболка чуть сползает вверх, обнажая край живота — отчетливо бросаются в глаза впалые линии, где бедра и тазовые косточки переходят в пах.       Читал как-то про нетривиальные способы возбудить женщину — собственно, чем Уткин хуже шкуры, верно ж. Щекотки он боится, значит? Я хмыкаю и выхожу из комнаты, идя к холодильнику. В морозильнике наверняка есть лед.       — Зачем ты уходил? — дрожащим голоском осведомляется Дима. Он уже свез всю простынь, ворочаясь, ишак. Намеренно игнорирую вопрос и стою к нему спиной — хочу сюрприз сделать. Купленную резинку я заранее положил в ящик прикроватной тумбы, поэтому теперь без лишних трудностей раскатал презерватив по своему стояку. Бросаю взгляд на свою пассию — его член лежит на пахе. Нарочито медленно я касаюсь пальцами теплого пениса и едва сжимаю, почти сразу же отстраняясь — пусть помучается еще.       Вновь задираю футболку, уже до горла, и любуюсь стройной фигурой. Тело тощее, с чуть дряблой кожей.       — Ты извrащенец! — как мило он не выговаривает восемнадцатую букву из-за волнения. Ледышка чуть подтаивает, покоясь на груди Димы. Тот морщится, ерзает, а я, потакая приливу умиления, оставляю легкий поцелуй на губах; не отстраняясь, я насильно раскрываю ему челюсти и пихаю пальцы во влажный ротик — смазки у меня нет. Давлю подушечками на скользкий горячий язык, оглаживаю мягкую щеку и нёбо. Пожалуй, и хватит — чуть приспускаюсь, приставляю пальцы к тугому проходу, оглаживая чтобы увлажнить, и проталкиваю внутрь, разводя в стороны и сгибая. Узкая, поблескивающая от слюней дырка плотно стягивается вокруг пальцев, кольцо мышц «схлопывается», словно удавка на шее.       Я устраиваю голову между бедер Уткина, осматривая его плотно поджатые яйца и вытаскивая пальцы. Смачиваю анус своей слюной, наблюдая, как вязкая струя течет на сжимающуюся дырку, а затем припадаю влажными губами к стояку Димы.       Закрываю глаза от наслаждения. Я, блядь, обожаю этого выблядка. Хватаю одной рукой его упругую ягодицу, надавливаю подушечкой большого пальца на анус, водя по кругу, и лижу кончиком языка ствол подрагивающего члена, чуть почмокивая.       С ненасытностью я вбираю в рот головку, даже не морщась от терпкого привкуса естественной смазки, стекаю по стояку вниз, втягивая щеки. Большим пальцем надавливаю на сфинктер, чуть проникая — стенки мышц неимоверно плотно сжимаются — и начинаю двигать им уже внутри.       Жадный Димочка толкается бедрами, надеясь, что я возьму глубже — не дождется, пидор. Я выпускаю член изо рта, влажно целую Ларина в губы, измазывая их вязким предэякулятом, мокро причмокиваю облизывая губы языком и резко выдергиваю палец — страдальческое мычание партнера меня вполне удовлетворяет.       Меня уже чуть ли не колотит от опьяняющего возбуждения. Мну мягкие ягодицы, распаляя себя еще сильнее, и наконец подхватываю Уткина под коленями, головкой члена нашаривая анус. Голени уже ноют от позы, но я не собираюсь действовать быстрее — наоборот, мучаю Ларина следующие секунды тем, что, забавляясь, вытаскиваю и вновь пихаю головку члена, наблюдая, как стенки ануса чуть раздвигаются под напором и снова стягиваются.       Ждать я больше не могу. Грубо врываюсь, охая от сжимающего узкого прохода, и млею от ощущения превосходства и наслаждения. Как из-под толщи воды доносятся жалкие всхлипы и взвизги Уткина, но я уже не могу сдерживаться — хлестко, резко, размашисто начинаю вбиваться в него, прикусив нижнюю губу от удовольствия.       Когда первая волна неги спала, я наконец обратил внимание на мучения Уткина. Он дергается, слабо трепыхается, скуля как побитая псина, а я довольно улыбаюсь. Какой он все-таки классненький.       Нависнув над ним, я резко завожу его ручонки над головой и прижимаю к постели, чтоб не смел дернуться. Так напрягся, что аж предплечья — такие сухощавые, жилистые, будто высушенные — дрожат, бедняжка; а я проталкиваю хер до конца, стеная — то ли от грустного вскрика Уткина, то ли от физического наслаждения.       Округлые щечки так и манят. Словно любимого котика, я расцеловываю, покусываю мягкую кожу под скулеж Димки, спускаюсь воздушными поцелуями к носу, губам, жесткому подбородку. Рассматриваю сощуренные от слез глаза Ларина, прикрытые широкими веками — ресницы у него длинные, черные, вкупе с тенью от дуг создается впечатление, будто глаза подведены тушью. Зрачки расширены от боли, дужка — зеленая, с карими вкраплениями: болотный цвет глаз. Глаза же — формы прямоугольных треугольничков, таких маленьких, будто Димочка постоянно строит бровки «домиком».       Дима жмурится, скалится, шипя сквозь сжатые зубы от боли, а я рассматриваю ровный ряд острых клыков. Прикусываю верхнюю губу, облизывая языком нежную кожу десны, мокро чмокаю и вновь отстраняюсь — тут я замечаю, что лед уже почти полностью растаял. Ухмыльнувшись, я вновь обхватил стояк, слушая вздох Уткина, и начал отдрачивать ему.       Нежно оглаживая тощую грудь Ларина, веду ладонь чуть ниже по мокрому животу, вновь припадая с поцелуями к шее спускаюсь ниже — обхватываю губами темный сосок, облизывая широкую ареолу. Дима выдыхает полустон, даже расслабляется, а я ухмыляюсь — не дождется, нет-нет.       Стискиваю ладони на бедрах Ларина, пока он обвивает мои плечи, и резко толкаюсь, моментально двинувшись — скоро, подвижно втрахивая кричащего Димочку в постель. Узкое отверстие сокращается, а я стенаю, в тон вскрикам, на каждый толчок. Вколачиваюсь так остервенело, что шлепаюсь пахом о задницу Уткина.       Вбираю сосок, оттягивая и покусывая — Дима стонет, видно, от боли, и кончает мне в руку, а я удовлетворенно ухмыляюсь. Но темп не сбавляю — продолжаю вгонять крепкий пенис, тяжело дыша от дикого ритма.       Последний толчок — я стискиваю пальцы на бедрах и, замедляясь, изливаюсь в презерватив. Оргазм такой сильный, что силы меня оставляют — я устало ложусь на рыдающего Ларина, чуть морщась от холодного мокрого живота. Обтираю его же сперму о бок и лежу еще так с пару минут, приходя в себя.       POV Ларин.       Наигравшись со мной вдоволь, Юра почти сразу же ушел. И только хлопнула дверь, меня оставили последние силы — я зарылся лицом в подушку и беззвучно зарыдал от отчаяния. Я так часто плакал, должно быть, только до наступления юношества.       Но что еще делать, если из тебя высасывают силы изнутри? Я буквально чувствую, как с каждым приходом Хованского теряю с десяток лет жизни. Так мерзко, до жути отвратительно жить. Не меня втоптали в грязь, меня сделали грязью — бездушной дыркой, которую, если приспичит, можно потрахать.       Безвольной, слабой, податливой шлюхой — вещью. Хованский не то что уничтожил мое мужское достоинство, он просто лишил меня его, вырвал и истребил у меня же на глазах. А я ничего не сделал.       Злость на себя и насильника такая сильная, что я почти не обращаю внимания на резь в (опять, сука) разорванном очке. Так погано, словно обоссали, оплевали и выкинули, как ненужную тряпку. При этом состоянии люди обычно идут забухивать паршивость и гадкость, но я-то понимаю, что алкоголь ничего не исправит.       Тяжко приподнимаюсь на кровати и встаю, стеная от боли. Позволяю себе не одеваться: все равно я дома один. Едва доползаю до толчка, поднимаю стульчак и брезгливо касаюсь своего члена — после того, как на нем побывала слюнявая пасть Хованского, мне мерзко даже видеть его. Чувствую себя, как обесчещенная девственница, блядь. Ощущение, будто Хованский кастрировал, из сильного и гордого мужчины превратив в обычную шкуру.       Ссать пиздец как больно после недавнего секса. Все тело ломит — и поясницу, и зад, и даже ноги трясутся. С такими темпами я явно стану импотентом — ну, или месячные захлестают, хули.       Закончив, я мою руки и бросаю случайный взгляд в зеркало. На меня и смотреть жалко, блять — затравленная шавка, а не человек. Устало брызгаю холодной водой на лицо и провожу мокрыми пальцами между волос. Мне срочно нужно расслабиться.       Ушаковой теперь у меня нет, но, в принципе, в женщинах у меня недостатка никогда не было. Хватает и пары минут, чтобы отобрать несколько понравившихся в директе инстаграма — там куча шлюх, кидающих свои ню-фото с просьбой приехать и выебать. Ну, что ж, настал их счастливый день. Да-да, Ларин, ты скатился, идешь трахаться с незнакомой малолетней шалавой чтобы не чувствовать шлюхой себя, пиздец как замечательно.       Едва я принял душ, мне тут же ответили. Скинув самой симпатичной свой адрес и пригласив прийти завтра — сейчас уже вечереет, да и анус не помешает обработать снова — я продолжил свою цепочку машинальных действий — совершенно не осознаваемых, да и не нужных.