The Crawl

      POV Ларин.       Меньшее отчаяние, должно быть, я бы чувствовал, вонзи он мне в спину нож. Секунды две я лихорадочно обдумывал, не прыгнуть ли в окно — уж лучше расшибиться об асфальт, чем снова переносить унижение и боль.       — Не сметь! — девушка съеживается, пытается встать и унести ноги — и я отлично ее понимаю — но Хованский явно желает поиграться со мной. Меня захлестывает сильная, горькая досада, моментально вырвавшая все силы.       Юра уже расстегнул ширинку, вытащив член. Ничего не оставалось, кроме как с удушающей покорностью сесть на край кровати, просто ожидая начала издевательства. Спиной я чувствую на себе прожигающий взгляд бабы, но и без нее готов провалиться от стыда и унижения под землю — прямиком в ад, нахуй. Стискиваю челюсти до скрежета зубов, стараюсь не всхлипнуть, жмурюсь, впиваясь ногтями в ладонь.       — От тебя, милый, зависит, не порву ли я очко тебе и сегодня, — от ехидства в мерзком голосе Хованского меня будоражит обида, такая детская на фоне происходящего, что ли. Внутренне сжимаясь от противоестественности, я через силу раскрываю рот, тут же ощущая на языке привкус латекса.       Меня выворачивает от унижения. Сдерживаю рвотный позыв и обхватываю презервативом пенис Юры, с трудом насаживаясь дальше. Его медлительность не устраивает, судя по тому, как он хватается за мою голову и давит — я начинаю кашлять и давиться ебаным стволом хера. Дожили, блять!       Торопливо выпускаю член, чтобы не обблевать собственную же постель, и начинаю отфыркиваться, смаргивая выступившие слезы. К горлу подступает комок слез. Я слабо дрожу, не двигаясь, словно окоченевший.       — Ну, чего сидишь? Или мне насухую тебя брать? — эти слова как плеть, хлещущая кожу до крови. Механически, я все же подношу пальцы ко рту, понимая, что Хованский не собирается тратить на меня что-то другое. — Другую.       Тут меня переполняет ужас, граничащий с паникой. Я поднимаю чуть ли не молящий взгляд на Хованского, будто спрашивая, не шутит ли он — но он стоит, надменно и похотливо ухмыляясь. Проглотив рыдания, я раскрываю дрожащие губы и брезгливо морщусь, ощущая на языке терпко-солоноватый привкус смазки.       Как из-за толстой стенки, слышу унизительный приказ встать раком и сдавленные всхлипы девицы. Сухожилия словно натягиваются, когда я пытаюсь принять позу — словно все тело протестует происходящему. Злые слезы уже застилают взор, и я утыкаюсь в подушку. Корю себя за слабость, но прогибаюсь в спине и через силу развожу бедра.       Ягодицу шлепает влажный ствол члена, сменяясь на поглаживание теплой ладони. Внезапно прилетает жгучий шлепок, от которого шиплю сквозь сжатые зубы. Вздрагиваю, когда кожу обжигает дыхание, а следом не сдерживаю всхлипа, чувствуя прикасание губ к заднице — Юра несильно прикусил ягодицу, терзая зубами. Меня оставляют остатки гордости, и я слабо прошу прекратить, выдавливая мольбы сквозь рыдания — прекрасно понимаю, что его это только раззадоривает.       Боль, отчаяние и жуткая безысходность.       Кусаю подушку, чтобы не визжать от резкого толчка, стискиваю в пальцах и тяжко плачу, едва хватая ртом воздух. Хер буквально втрахивает меня в постель, чуть ли не падаю на живот от грубого ритма.       За волосы тянут, и мне ничего не остается, кроме как оторвать зареванное лицо от подушки, потакая сильным толчкам. Бросаю мельком взгляд на девку, затравленно-осуждающе смотрящую на меня, и горько усмехаюсь — не понимаю, от унижения ли, от нелепости или еще отчего.       Терплю легкие поцелуи на спине, терплю даже тогда, когда на пояснице появляются горячие капли спермы. Этот мудак не увидит моей слабости, блять, не увидит. Не увидит, что я ломаюсь. Он не получит желаемого.       Немного опомнившись от прикосновения к своему стояку, я вздрагиваю, внутренне напрягаясь и кончаю в кулак, не чувствуя совершенно никакого удовлетворения. Опустошенность, вывороченность, слабость.       Сквозь дымку чувствую поцелуй в губы, вязкую жидкость на щеке, по-прежнему не двигаюсь. Словно я в прострации — тяжело даже поднять руку.       Еще тяжелее смириться с приводящим в отчаяние неизбежностью фактом, что так будет всегда.       — Я, блядь, больше не могу так!       Буквально тону в алкоголе… и слезах. После очередной пытки я едва выполз из дома и побрел, куда глаза глядят — как оказалось, к Роме*. Очень удачно он вытащил портвейн, поэтому уже с полчаса я сижу на кухне и плакаюсь ему в плечо, рассказывая о своей тяжелой судьбинушке. Затянувшись сигаретой — смол в ней столько, что странно, почему мои легкие еще функционируют — я вновь всхлипнул.       Рома вздохнул и похлопал меня по плечу, прижимая к себе. У меня нет сил вырываться и ломаться, я просто покорно принимаю утешения, утопаясь в жалости к самому себе. Держа сигарету между пальцев, я залпом выпиваю рюмку жгучей жидкости, снова тяжело хватая ртом воздух рыдаю.       — Тебе нужно нанять адвоката.       Я зарываюсь пальцами в волосы, обхватывая голову и не выпуская сигарету. Ситуация мне кажется жуткой, ломающей абсолютно все и безвыходной.       — И в итоге я сяду за решетку, — горько усмехаюсь, — даже не знаю, где издевательства изощреннее.       Рома качает головой, но молчит. Пока он единственный, кто все знает — даже Ушакова не знала. Интересно, осталась бы она, узнай правду?       Голова начинает клониться к столу, поэтому Егоров предлагает лечь в его кровать, пока он поспит на диване. С покорной податливостью я принимаю помощь, едва переставляя ноги.       Несколько дней я восстанавливаюсь у Ромы. Хожу в его одежде, моюсь в его душе, сплю в его кровати — и не столько из-за того, что у меня нет собственного, просто возвращаться в квартиру физически тяжело. Я неимоверно благодарен другу за радушие, хоть и понимаю, что, должно быть, отягощаю его — поэтому решаю вечером все же не злоупотреблять добротой Ромы и уйти.       — Спасибо. — Со всей искренностью, на которую способен, говорю Роме. Надеюсь, он понимает, насколько я благодарен за поддержку — она неимоверно необходима мне сейчас. Роман тепло улыбается, кивает — стоит на пороге квартиры, провожая меня.       Прощаемся, и я ухожу, чувствуя легкую тревогу: выходить на улицу тяжело, а тем более идти по своему адресу. Чтобы успокоиться, закуриваю. Сейчас уже ночь, не должен никого встретить.       Почти обойдя двор, тревога несколько укладывается — свежий воздух и мрак усмиряют. Правда, все-таки наткнулся на какого-то фаната, выпросившего сфоткаться с ним. Проводив радостного паренька взглядом, я хотел было продолжить дорогу.       В следующую секунду я истошно визжу от резкой паники, водоворота отчаяния, страха, ужаса…       Меня валят на землю, скручивая руки за спиной.