The Crawl

      POV Хованский.       Отпустив Уткина, я сразу отправился бухать — может, чтоб вину запить, не знаю. Впрочем, раскаивался я не сильно. Димас получил по заслугам и получит еще раз, если вытворит подобное.       Достаточно быстро захотелось увидеть его вновь. Первый тревожный звоночек был, когда он не ответил на звонок, затем и на несколько сообщений подряд — даже не прочитал. В сеть не заходил, словно вовсе из нее пропал.       Я не находил себе места от тревоги и ломки. Меня действительно ломало, будто я ребенок, у которого отняли любимую игрушку — или наркоман, потерявший последнюю дозу. Обзвонив все контакты наших общих знакомых и услышав лишь «не знаю, на связь не выходил», я почти отчаялся.       Караулил день и ночь под запертой дверью Уткина, слабо надеясь, что он сидит и рыдает в своей квартире. Не вылезая из соцсетей в поисках любимого, я не сдавался. И удача улыбнулась мне, надо сказать: только что какой-то парень в инстаграме выложил фотографию с грустным Лариным — полубоком, правда, но я его узнал (а Дима, судя по всему, даже не узнал, что его сняли исподтишка), засветив адрес улицы. Грудь будоражит радостью. Осталось подстеречь и напасть на слабое травоядное, так?       Уткин действительно оказался там. Я радостно улыбаюсь, прячась за углом дома, и наблюдаю, как этот же парень, счастливый, делает селфи с Димкой — тот натянуто улыбается для фото, а затем явно облегченно вздыхает, как только фанат уходит. Ну уж нет, Димуля.       Меня переполняет прямо-таки охотничий восторг. И злоба. Эта блядь виновата в том, что я чуть с ума не сошел за эти дни — какого хуя он посмел не отвечать мне?! Раскаляясь от нарастающего возбуждения и агрессии, я выпрыгиваю из-за угла, валя визжащего Ларина на живот, и сразу же наваливаюсь сверху.       — Ну привет, — хмыкаю ему я прямо на ухо, чертовски наслаждаясь отчаянием жертвы. Димочка продолжает истошно вопить, вырываясь и дергаясь — наивный. Его никто не услышит.       Крепко обнимаю судорожно извивающееся тело, упиваясь истерикой, а затем грубо приспускаю джинсы Ларина — явно не его, его одежду я наизусть знаю; Уткин бьется, крупно дрожит, рыдает не стесняясь в голос — я крепко заламываю его руку за спину и наваливаюсь на спину.       Меня подстегивает животный азарт. Втягивая воздух в ноздри, я с воодушевлением впиваюсь зубами в шею Уткина, пока расстегиваю собственную ширинку: стояк уже давит. Ларин дергается отчаянно, только раззадоривая меня.       И оглушительно кричит, содрогаясь весь, когда я впихиваю головку между сжатых ягодиц — насухую.       — Люблю, — резко толкаюсь под вопль, — тебя, — тяжело пихаю глубже: от трения больно даже мне — сука! — не сдерживаю стона, вбившись до яиц. Дима жалобно скулит, захлебываясь в рыданиях, намеренно напрягается, дергаясь и сопротивляясь. Он распластался по животу, уткнулся в сгиб локтя личиком.       А я как в безудержном порыве не могу себя контролировать. Меня захлестывает ярость и наслаждение, я жестко вколачиваюсь в податливое тело, поддерживая Уткина чуть ниже живота просунув руку. На шее расцветает яркий засос, я разжимаю зубы и вновь грубо толкаюсь под раздирающий крик.       — Хватит! Хватит! — сквозь дымку доносится до слуха, но я физически не могу остановиться — вбиваюсь, вбиваюсь, вбиваюсь вновь. Взахлеб, слезливо Уткин что-то умоляет меня, рвется из крепкой хватки, а я продолжаю стискивать любимое тело. — Мне больно, Юра, прекрати. Юра!       Ощущаю накатывающую волну возбуждения от страдания Димы. Мне так хорошо, словно парю в небесах. Воздух обжигает легкие, будто я жую мятную жвачку на морозе, я почти дрожу от удовольствия. Продолжаю впиваться пальцами в запястье Ларина, должно быть, выворачивая его, а другой ладонью зажимаю ему рот — душераздирающие вопли лишь подстегивают втрахиваться сильнее.       Буквально ложусь ему на спину, зажимая своим телом — его. Утыкаюсь в черную макушку жертве, жадно втягиваю запах волос. Ладонь становится влажной от слез Уткина — его рыдания приглушенные, сдавленные. Я слышу, как Дима тяжело сопит, всхлипывает, ощущаю его крупную дрожь. И продолжаю. Ебать очень тяжело от сухости — стираю, должно быть, член до дыр, который «застревает» в узкой дырке.       Широко расставив согнутые в коленях ноги по его бедра, я двигаю всем тазом, максимально плотно прижимаясь к любимому Диме. Меня уносит дикое наслаждение — опьяняющее, мутящее разум. Тяжело содрогнувшись, я до яиц толкаюсь в хрупкий зад и кончаю внутрь, тут же резко отстраняясь.       Ларин жалостно поджимается, съеживаясь в комочек, продолжает рыдать. Тяжело дыша, я поднимаюсь и заправляю член в боксеры, застегивая ширинку. Опускаюсь на корточки, ласково провожу тыльной стороной пальца по красной щеке Димочки. Он жмурится, поджимает губы.       Вздыхаю, подхватываю его под мышки и рывком ставлю на ноги — Ларин настолько сорвался, что не сопротивляется совсем, безвольным мешком облокотившись о меня. Одной рукой я обвиваю его торс, прижимая к себе и утыкаясь губами в лоб; втягиваю потливый запах кожи — терпкий, знакомый и до боли приятный аромат своей жертвы. Неловко натягиваю ему брюки обратно — я их даже не расстегивал — не отпуская из хватки и наконец кладу и вторую руку ему на спину, обнимая.       — Пойдем. — Нежный шепот на ушко трясущейся от слез жертве, — тебе нужно отдохнуть.       Я довожу истощенного Ларина до самой двери ванной в его квартире. Дима похож на сломаную куклу или выключенного робота: голова низко опущена, руки свисают вдоль боков, спина горбится. То, что он человек, говорят лишь редкие тихие всхлипы.       Качаю головой, но все же веду его в душ. Сам он отмыться, очевидно, не сможет. Даже не дергается, когда я начинаю его раздевать — вздрагивает мелко и вновь замирает, как замороженный.       Мне приходится тоже залезть в кабинку. Тщательно оттираю бледную спину, любуясь синяками и почти фиолетовым засосом на шее. За эти дни Дима как-то сильно исхудал. И так тощий, сейчас он стал костлявым — кожа просто облепляет широкие ребра, свисая.        Приходится развернуть его и встать на колени, придерживая за таз, чтобы оттереть сперму между ягодиц и с бедер. Дима ощутимо дрожит, но позволяет намыливать кожу и смывать грязь. Меня окутывает странная, воздушная нежность. Такое бытовое желание позаботиться о любимом человеке.       Одарив поцелуем в холодную щеку, я вытягиваю безвольное тело из душа, как вдруг Ларин будто очнулся ото сна — поднял осмысленный, такой чертовски затравленно-испуганный взгляд на меня и резко выдернул руку из моих пальцев.       — Пошел вон! — Дима, словно обезумевший, закрывается, обнимая себя за плечи, весь съеживается. — Не подходи ко мне, уйди, уйди, — причитает он и пятится.       — Дима, пойдем, тебе нужно поесть и отдохнуть, — вздыхаю я и тянусь, чтобы обмотать его полотенцем, но Уткин резко отпрянул назад, спиной ударившись о зеркало. Раздался треск, и я, моментально среагировав, дернулся к нему и схватил на руки рыдающего Ларина, прогнувшегося в коленях и опускающегося на пол.       Осторожно заглядываю ему за плечо: осколки стекла оставили несколько царапин на его торсе и на ногах. Вроде неглубокие, но некоторые кровоточат — нужно обработать.       — Эх, вот ты мудак, — вздыхаю я, но все же обматываю вновь утихшее, дрожащее тело полотенцем и осторожно веду Ларина в спальню. — Лежи здесь.       Надолго оставлять его нельзя. Я торопливо шарюсь по полкам, наконец достаю аптечку, параллельно разогревая какой-то суп.       Возвращаюсь в спальню — Уткин, судя по всему, даже не шевельнулся. Кладу аптечку на тумбу, присаживаюсь с краю кровати и набираю в ложку суп. Да, есть самостоятельно он тоже не будет. Подношу прибор к сжатым губам Димы, надавливаю на нижнюю. Он приоткрывает рот, вроде как даже бессознательно, глотает также безэмоционально-отстранено.       Кормлю до тех пор, пока он не начинает отрицательно вертеть головой, поджимая поблескивающие от жирного супа губы. Как маленькому ребенку, утираю ему кончики губ салфеткой, вытираю собственные пальцы и достаю спирт с ватой, зеленку и обезболивающий крем.       — На живот ложись.       Думаю, что он не услышал, но нет — послушно переворачивается, подкладывая предплечья под лоб. Вздрагивает, стоит мне раздвинуть ему ягодицы.       — Обработать очко твое порванное нужно, — ворчу я и протираю несколько кровоточащую трещину, следом нанося мазь на узкую «звездочку».       Едва слышно шипит, когда я, протерев смоченной в спирте ватой особо яркую рану на спине, обмазываю зеленкой. Я ухмыляюсь кончиками губ, легко прикасаюсь к царапине.       — Теперь не больно? — осведомляюсь я, поцеловав. Блять, действительно как с малым ребенком. Ларин не сопротивляется, поэтому я сохраняю тот же алгоритм, несколько улыбаясь от ситуации.       Закончив, я устало выдыхаю и ложусь рядом.       — Не меняй положение, пока не обсохнет, — тяну я. — Кстати, Уткин, теперь я с тобой жить буду.       Дима никак не реагирует на эту новость, только закрывает глаза. Через несколько минут я слышу мерное сопение и, ухмыльнувшись, укрываю Уткина одеялом.