The Crawl

      POV Ларин.       Первым, что я чувствую — боль. Эмоциональную, но это только пока что; она разрывает грудь, ломая ребра.        Буквально захлестывает поток сильных эмоций. И обидно, и горько, и страшно. Слезы сами хлещут из глаз, я сдавленно рыдаю, отчаянно вырываясь — но в глубине души понимаю, чем все закончится.       Еще до голоса я знал, кто это, но слова обрывают последнюю слабую надежду — вырывают из моей груди истошный крик. Кровь так шумит в ушах, что я не слышу ничего вокруг. Не могу удерживать поток слез, сдавленно хватаю приоткрытым ртом кислород, всхлипывая. Дергаюсь, дрожу, как ебаный эпилептик в припадке на дискотеке, буквально ощущаю наслаждение Хованского моими мучениями.       Он тяжелый. Навалился мне на спину, и я тяжко втянул воздух приоткрытым ртом. Я слабо дергаюсь из хватки, поскуливаю, когда он больно впивается в мою шею зубами, и все не прекращаю рыдать — слезы застилают взор. Тело бьет крупная неконтролируемая дрожь. Истерика — такая отчаянная, дикая, безумная.       Делаю сильный рывок, когда мне приспустили джинсы — причем, даже не мои: я позаимствовал их у Ромы — но Хованский заламывает мне руку за спину, и я лишь вою от унижения и горечи. Срываюсь на пронзительный крик и кашляю, сиплю от недостатка воздуха и сорваного голоса. Мне так больно, будто анус разрезают ножницами, разводя их внутри — трение такое сильное, словно выжигает нежную кожу.       Юра даже не собирается замедляться. Как псина, он наваливается на меня как на свою суку и трахает, выколачивая из меня хриплые крики; от грубых толчков я подаюсь вперед по инерции, утыкаюсь лицом в сгиб локтя и жмурюсь, вновь всхлипывая.       Мне физически плохо. Внутренности схлопывает безысходностью и бессильной злобой — я задыхаюсь, давясь собственными рыданиями. Гордость сточена настолько, а боль так сильна, что я начинаю умолять.       — Отпусти, — тихо прошу я и захлебываюсь гортанным криком от очередного жестокого толчка. — Мне больно! — я срываюсь на визг, и сердце почти разрывает от циничного осознания: бесполезно. Меня охватывает такое жуткое уныние, что я почти сдаюсь, переставая сопротивляться.       Юра зажимает ладонью мне рот. Я жмурюсь, невольно втягивая запах его пальцев, мычу в руку и пытаюсь вырвать запястье — его ломит от вывороченной позы. Меня раздирают изнутри, растерзывают и дерут — а я терплю.       Задыхаюсь от жаркого унижения, когда Хованский буквально вскакивает на меня, полностью прижимаясь к спине — придавливает к земле всем телом — и двигая остервенело только тазом, да так яростно, что при каждом толчке ноют от жгучих шлепков ягодицы.       Темп все ускоривается. Еще несколько долгих, мучительных минут, и анус обжигает сперма. Я так изможден, что лишь растягиваюсь на земле и не шевелюсь.       Возможно, я все-таки умер?       Следующие несколько часов проходят как в дымке — от шока, от боли, от пережитого стресса. Словно наблюдаю за происходящим со стороны, а не от своего лица. Вот, правда, саднящая резь в анусе чувствуется очень ярко.       Ощущаю такую изнуренность, что готов заснуть прямо на ходу — желательно, больше не просыпаясь. Состояние глубочайшего похуизма и отстраненности: тебе ни хорошо, ни плохо, тебе никак. Тебя нет.       Но меня будто вырывают из дремы, мутного сна — я резко и ярко ощущаю весь захлестывающий меня гнев, страх, обиду и отчаяние, думаю, что сердце разогналось до невозможной скорости и вот-вот порвется от перенапряжения.       — Не подходи ко мне! — не помня себя, кричу я и отхожу назад, из последних сил сдерживая безумную дрожь и слезы. — Уйди, уйди, уйди! — отпрянул я, только стоило Хованскому потянуться ко мне.       И тут я снова будто погрузился под воду. Все-таки заплакав, я чувствую непонятное покалывающее жжение на спине. Трясясь от усталости и отчаяния, я подгибаюсь в ногах, но меня подхватывают сильные руки.       Я рад пошевелиться, но не могу. Словно из меня высосали всю волю, я послушно бреду за Хованским, также послушно ложусь, инстинктивно морщась от ноющей, ломаной боли.       Почти не стыдно, когда он кормит меня с ложки. Это настолько нелепо — то насилует, то заботится. Посмеялся бы с черной иронии, но вот незадача: хочется только плакать. Не менее горячо стыдно от залечивания ран, которые он и нанес же; тело пронзает, стоит ему прикоснуться к развороченному покрасневшему анусу. Жуткое ощущение нескончаемой, не стихающей ноющей боли.       -…с тобой буду жить, Уткин.       Закрываю глаза, не в силах реагировать на это. Кости чувствуются свинцово-тяжелыми, словно прикованы к кровати, а все остальное тело — легким, воздушным. Проваливаюсь быстро в сон — кошмар.       Конечно же, Хованский. В моем сне он стал еще крупнее, еще выше, еще страшнее чем в жизни, а я — меньше, более щуплый, слабый. Хищник и его жертва. Высокий, густой лес, беспросветный и темный — я не вижу насильника, но подсознательно уверен, знаю: он здесь, он меня ищет. Бегу со всех ног, срывая дыхание, отчаянно — так быстро, как только могу. Каждый шаг дается все труднее, грудную клетку распирает, а я уже слышу угрожающее рычание позади.       Тело будто обвивают невидимыми путами так, что не могу и пошевелиться, будто заливают свинцом; все же натыкаюсь на Хованского — и я падаю. Через силу встаю, преодолевая тяжесть в теле, снова бегу в другую сторону — и снова вижу его. Это ловушка, понимаю я с бессильным отчаянием, бесконечная пытка с одним концом…, но снова я стремглав бросаюсь с места, и снова вижу…       — Ебаный Уткин, ты, блядь, всегда так неспокойно спишь?! — я продираю глаза и действительно вижу Хованского. Заспанного, недовольного.       Дышать так тяжело, словно я действительно всю ночь бегал по чаще. Устало вытираю пот со лба и откидываюсь на подушку, тяжко ловя воздух ртом.       — Сколько… сколько времени? — выдавливаю я.       — Полшестого утра, уебыш, — ворчит Юра. — Ты орал как резаный и дергался, чуть с кровати не свалился. Ну, и как тебя одного оставлять?       Немного дрожу от страха после липкого кошмара. Более-менее восстановив дыхание, все же прикрываю глаза, морщась от жжения в анусе.       — Бля, ладно, раз уж встал, то хотя б пожрать сделаю, — Хованский ворочается и поднимается с кровати. — Тебе кофе или чай?       — Кофе.       Стоит Хованскому выйти из комнаты, я мигом срываюсь с постели и надеваю первую выпавшую одежду из шкафа: я полностью обнажен. Лихорадочно просунув ногу в штанину брюк, я подпрыгиваю, пытаясь натянуть и застегнуть. Мысли таким быстрым потоком мешаются в голове, что я не успеваю ухватиться ни за одну обрывочную. То ли страх, то ли что-то еще подгоняет действовать — я сбегу, сбегу и больше не увижу его никогда!       Осторожно выглянув из спальни, я вижу, что Хованский что-то жарит на плите. Полусогнувшись, я крадучись «ползу» к двери. Сердце стучит так сильно, что мне кажется, его громкий стук слышит весь дом.       — И куда это ты собрался, милый? — хлестнул резкий голос, как гром посреди ясного неба. Я застыл и сокрушенно выдохнул. Не могу и шевельнуться, когда меня прижимают сзади к стенке прихожей. — Теперь ты выходишь только с моего разрешения, — меня разворачивают и отрывисто целуют в губы.       На меня накатывает такое отчаяние, что я срываюсь в плач. Я чувствую себя таким грязным, таким униженным, что хочется содрать кожу и выстирать ее. Внутренности скручивает, сжимает жарким стыдом и паршивостью.       — Ну бля, ну Дима, щас омлет к хуям сгорит, — вздыхает Юра, прижимая к себе за плечи и похлопывая по спине. — Истеричка. Моя истеричка, — добавляет он, смягчив голос, а я лишь срываюсь на новые всхлипы и поскуливания. Всего пробирает холодным тленом, колотит крупной дрожью, мутит от тревоги и уныния.       — Уйди от меня! Я ненавижу тебя, блядь, ненавижу! — реву я и неожиданно даже для самого себя отталкиваю Хованского. Заходясь в бушующей злобе, я смачно, со всей накопившейся ненавистью, бью его и тут же опускаюсь с новыми рыданиями — выпотрошенный, опустошенный и раскромсанный на куски. — Ненавижу… — тихо всхлипываю я и утыкаюсь лицом в колени, обхватывая голени.       — Ну че, успокоился? Могу я вернуться к готовке нашего завтрака, ваше высочество? — ехидно тянет Юра и, видимо, отходит к плите вновь.       Вот он — конец ловушки. Бесконечный конец.       Истерика снова сменилась апатией. Жуя омлет и совершенно не ощущая вкуса, я низко опустил голову.       — Димочка.       Как заколдованный, против воли поднимаю голову на Хованского, сидящего за столом рядом — с каких, сука, пор я завтракаю с мужиком вместе?! — его лицо размывается из-за мокрого от слез взгляда.       Все силы уходят на то, чтобы не отдернуть свою ладонь — Хованский стиснул ее в своих пальцах, пристально на меня смотря.       — Люблю я тебя, бля. Но знай… твои выходки не останутся безнаказанными.       Угроза камнем повисает надо мной все последующие дни совместного проживания. Как оказалось, это не совсем ужасно.       Хованский ведет себя непривычно спокойно — в своем репертуаре, конечно, с визжанием и сценами, но не издевается. Отпускает на улицу, готовит поесть, не ограничивает в свободном времени, позволяя заниматься чем мне надо — поработать, снять ролик, поскроллить соц.сети и так далее; иногда, правда, приходит пообнимать: тискает и зацеловывает, чаще всего подолгу рассматривает меня, но все-таки не трогает.       Я прекрасно понимаю, что это всего лишь затишье перед бурей, и это осознание выводит меня. Ожидание смерти хуже самой смерти.       Каждый раз, когда Хованский спокойно позволяет мне делать что-либо, не принуждает ни к чему, я превращаюсь в параноика. Меня прожигает зудящая тревога, я все время жду удара исподтишка.       Я прекрасно понимаю, что превращаюсь в запуганную, затравленную жертву — дрожащего от страха крольчонка (утку, ха-ха), везде видящего опасность и врагов. От презрения к самому себе выворачивает кишки, честно.       Каждый раз, когда я позволяю Юре прикасаться ко мне, меня одновременно обуревает обида, вина и отвращение — вместе с бессильной покорностью. Мне противно, тяжко принимать от своего же мучителя помощь, но тем не менее до сих пор Юра живет со мной.       Кажется, медленно, но верно, Хованский подчиняет меня себе. Я грустно улыбаюсь этому — даже сейчас я лежу с ним в обнимку и никак этому не сопротивляюсь. Нет сил, да и смысла тоже. Я смотрел какую-то научно-популярную передачу, сидя на диване, когда Хованский без намека на сомнение вальяжно, будто хозяин он, а не я, улегся рядом и потянул меня на себя, обвивая руками. Как свою игрушку.       Чувствую легкое прикосновение чужих губ к кости за ухом, вздрагивая от горячего щекочущего дыхания.       — У меня есть для тебя подарок.