The Crawl

      POV Хованский.       Обычно, когда привязываешься к своему домашнему животному, то прощаешь ему абсолютно все — нассал в ботинок, ободрал диван, руки расцарапал, а любишь по-прежнему беззаветно, бескорыстно и также сильно. Вот и Уткин теперь стал моим любимым котиком, родной зверушкой или очаровательной, дорогой игрушкой. И упирается он, упертый баран, и вырывается, не дается, как свободолюбивая дикая птица, и все сохраняет гордую иллюзию самостоятельности и независимости — а я лишь умиляюсь и прощаю.       Удар у него поставлен хорошо: кровь пошла носом. Я даже не почувствовал агрессии. К любому нападению от питомца относишься снисходительно, так?       И все же я понимаю, что разжимать ежовые рукавицы нельзя. За каждый промах положено наказание, но с ним, пожалуй, стоит повременить — очень хочу посмотреть на Уткина в «естественных условиях» и состоянии.       В бытовухе он такой же миленький. Не знаю, какое-то это особое обаяние, харизма ли, а может специфичная энергетика — но меня тянет к нему, словно я намагниченный. А может, это просто говорят мои эмоции, хех.       И все же впервые я чувствую себя таким счастливым. Действительно счастливым: размеренное, спокойное удовольствие, неимоверно мягкое, воздушное наслаждение каждой секундой, проведенной с объектом твоей страсти. Мне приятно абсолютно все, что с ним связано.       От простого наблюдения за тем, как он работает, я словно получаю мысленный оргазм. И ведь вроде сидим в тишине — он только щелкает по клавиатуре, сосредоточенно уставившись в монитор, а я лежу на диване чуть поодаль: любуюсь.       Не люблю, когда Дима уходит, даже если ненадолго. Словно у меня отнимают кислород — не могу существовать нормально. Только он приходит, тут же схватываю его в крепкие объятия: прижимаюсь всем телом, упиваясь запахом родного человека, стискиваю, наслаждаясь касанием к его коже. Обычно Ларин недовольно дергается, мычит, но потом затихает в хватке, этакая гордая недотрога.       Не люблю, когда он по шесть раз на день бегает курить: потом вся одежда в пепле, а от него разит табаком так, что даже я начинаю кашлять.       Не люблю, когда долго переписывается с друзьями — тут же прожигает ревность. Преследую Ларина буквально по пятам — где он, там и я, никак иначе. Будь моя воля, привязал бы его вовсе к кровати и приходил, иногда потрахивая, а лучше постоянно лежа рядом: не отпускал.       Но люблю просыпаться вместе с ним в одной постели. Утром он такой растрепанный, заспанный, непричесанный. Меня ведет с того, каким хрипловато-низким становится его голос — обычно это высокий бархатный баритон, а здесь немного сипловатый, прокуренный, должно быть, голос.       В повседневной жизни Дима, вообще-то, очень добрый. Такой игривый, острый на язык, упрямый, немного вредный, но все-таки добрый — спокойный и мирный.       Ощущаю легкий укол обиды: привел к себе каких-то дружков на хату, и будто его подменили. Со мной он никогда не улыбается так широко. В кругу друзей Ларин смешливый (шутки, правда, по-прежнему дурацкие и несмешные), улыбчивый, мягкий, добродушный — и такой… тактичный. Ни намека на желчность и строптивость, которая появляется в общении со мной, никакой злобы и высокомерия — занудный и выебистый по-прежнему, конечно, но очень внимательный, открытый и простой, что ли. Ни разу не конфликтный, даже наоборот — так и бьет энергия инициативности и самой бескорыстности. Хуев альтруист-энтузиаст.       Очарованный такой стороной Уткина, этим вечером я его не трогал.       Все время своих наблюдений и исследования любимого, я обдумывал, как же его все-таки наказать. Приходила мысль заглянуть в секс-шоп с BDSM тематикой, но я быстро отбросил эту идею — обязательно, но позже: Димочка еще не готов. Наконец, я придумал и коварно улыбнулся.       Периодически приходя к нему поластиться и полапать, в этот раз я решил и показать ему купленный подарок. Безапелляционно, пресекая любую попытку вырваться, я лег рядом с ним и уложил Димку сверху, обняв.       Нежно чмокаю его в висок, сзади уха, в шею, словно со шкурой на первом свидании и пытаюсь ее на секс уломать.       — У меня есть для тебя подарок, — не сдерживаю широкой улыбки, чувствуя, как напрягся пресс Ларина, и буквально слышу скрип его зубов. — Видишь во-он ту коробку на шкафу? Открой ее.       Я вижу, как Дима борется с самим собой. Стискивает пальчики в кулаки, сопит шумно, но все-таки встает и явно преодолевая себя медленно бредет. Тянется за коробкой — я любуюсь красиво вытянувшейся фигурой — и несет ее обратно на диван. Я сажусь, чтобы не пропустить ни единой эмоции.       — Открывай, — поторапливаю его я.       — Там что, бомба, блядь? Или дилдо? — фыркает Ларин, брезгливо кривя губки и морщась.       — Ух ты моя белоручка, — снисходительно улыбаюсь я. — Нет, не угадал. Я не такой банальный.       Невольно прыскаю со смеху, глядя, как расширяются от злобы с отчаянием глаза Димы.       — Я не надену это! — севшим голосом говорит он и качает головой. — Что угодно, блядь, делай, я это нахуй не надену! — люблю, когда он начинает материться в два раза чаще, злясь.       — Ну, почему тебе не нравится, котик? — приторно-насмешливо тяну я, целуя его в щеку. — Тебе пойдет, — я подцепляю пальцами черные джоки*, наслаждаясь побледневшим лицом Димы. — Ну, давай. Не наденешь самостоятельно, надену тебе я.       Ларин вздрагивает, нехотя расстегивает ширинку джинс дрожащими пальцами. Замедленно, словно окоченевший, он спускает штаны и боксеры. Я протягиваю ему трусы и едко ухмыляюсь.       Ощутимо дрожа, да еще весь раскрасневшийся, Дима пыхтит и надевает трусы.       — Рубашку приподними.       Он бросает на меня злобный взгляд, но послушно поднимает полы рубашки. Тонкая резинка джоки обтягивает пояс, красиво выделяя и тазовые косточки, и прикрывая треугольником пах.       — А теперь повернись.       Медленно, Ларин поворачивается, и я выдыхаю от удовольствия. Узкие полоски проходят ниже ягодиц, поджимая их и делая визуально еще более упругими. Сама задница не закрыта. Облизываясь от счастья, я, сгорая от нетерпения, сажусь на диване удобнее и притягиваю смущенного Уткина к себе.       — Наказывать тебя будем, епта.       Притянув к своим губам за воротник его рубахи, я смачно поцеловал его и надавил на спину, заставив лечь животом на мои колени. Ладонями Ларин закрывает лицо, а я приподнимаю рубашку, оголяя его спину до середины.       Появляется легкий тремор рук от бурной радости. Я не сдерживаю широкой улыбки, кладу ладонь на ягодицу и сжимаю, наслаждаясь ощущением нежной кожи и упругих мышц. Оглаживаю, а затем отрываю ладонь и резко, хлестко опускаю ее на ягодицу обратно под вскрик Уткина. От смачного шлепка появился неяркий красный след, по которому я тут же провожу губами.       Одну руку положив на оголенную поясницу Ларина, другой я наношу резкие удары. Получаю неимоверное удовольствие от того, как Дима жмурится, напрягается, а затем не сдерживает всхлипа от очередного крепкого шлепка. Двумя пальцами провожу между сжатых напряженных ягодиц, наношу еще один громкий хлопок.       Кожа совсем покраснела, а мой стояк уже давит на ширинку. Сексуальное напряжение такое сильное, что словно натягивает все тело. То состояние, при котором ты ни о чем не можешь думать, кроме секса и долгожданной разрядки, будто долго-долго держишь тяжелый предмет и выдохся, мечтая только о том как бы его опустить.       Когда крик Димки становится слишком громким и жалобным, я перестаю его мучить…, но это только пока.       — Знаешь, тебе нужно расслабиться, — выдыхаю ему прямо в лицо, усаживая на свои колени. Дима отворачивается, морщится, а щеки алеют на фоне бледной мордашки. Я обнимаю его за бок, утыкаюсь носом в ключицу и улыбаюсь: назрела чудная идея.       Пересаживаю его на диван.       — Сними рубашку. Я скоро приду.       Я помню, что видел у него в ванной какие-то крема, масла — видимо, оставшиеся от бабы. Хватаю одну из баночек. Масло можно отлично задействовать, чтобы поиграться с Уткиным. Но к прянику нужна и плеть — по дороге к своей жертве я обшариваю его карманы ветровки и достаю пачку сигарет: на них тоже есть планы.       Мой Ларин настолько приручен, что не посмел меня ослушаться, и я растягиваю губы в широкой улыбке, оглядывая его обнаженный торс… и красивые трусики. Дима жмурится и шумно сопит, видимо, пытаясь успокоиться. Целую его в закрытое подрагивающее веко, присаживаюсь рядом.       Я выдавливаю масло из тюбика на пальцы, и Дима резко распахивает глаза.       — Не бойся. Массаж будет, — хмыкаю я, — но пока что не простаты.       С каким-то фетишистским смакованием я медленно коснулся испачканными пальцами бледной кожи Ларина, ведя по широкой груди. Упиваюсь тем, как мягкая кожа выпуклой (видно, что раньше точно занимался спортом), немного обвисающей, груди продавливается от сильного касания пальцами. Дима широко раздувает ноздри и напряженно следит со мной, но не дергается: покорно терпит.       Грудь расположена по бокам на грудной клетке — между отчетливо просвечиваются ребра — и плавно переходит в плечевой сустав, подмышку. Бока, подмышки впалые — напоминает вид книги, будто спина и перед торса корешки, а дальше впадина-ямка страниц. Широкие ребра еще сильнее выпирают сбоку — пересчитываю их пальцами, и Ларин все-таки вздрагивает.       Возвращаюсь вновь к торсу, очерчивая коричневую ареолу, а затем оглаживая и саму твердую горошинку соска. Наношу масло на выпирающую «решетку» напряженного рельефного пресса — кожа красиво поблескивает в полумраке комнаты. Для большего эффекта резко отстраняюсь, вытаскиваю из пачки сигареты и закуриваю — прямо в комнате.       — Может, блядь, на улицу выйдешь? — недовольно спрашивает Уткин и морщится, когда я выдыхаю горький дым прямо ему в лицо.       Пыхтя сигаретой, я опускаюсь на колени и выдавливаю масло на упругие бедра, растирая вдоль по ноге и щупая мышцы. У Димы и спина, и ноги подкачанные: упругие, плотные, широкие — вспоминаю, что, кажется, в детстве он занимался лыжами. Это очень видно по поджарой, сухопарой фигуре.       Кожа у него холодная, почему-то, причем всегда. Колени — неестественно острые, а голени тощие: буквально могу обхватить ладонью. Растираю и́кру, чуть хлюпая маслом; ноги бледные, почти гладкие — светлые завитки волос едва виднеются.       Обвожу острую косточку на лодыжке, рассматривая стопы — узкие, «плоские», тоже костистые. Пальцы непривычно длинные, будто с лишней фалангой, тонкие. На тыльной стороне стопы отчетливо виднеются вены. Костяшка первого пальца большая, выгнутая; сами пальцы проходят строго по косой линии по длине.       Кряхчу, поднимаюсь и снова сажусь рядом с Димой, коварно глядя в его испуганные глаза. Беру его за запястье, переворачивая руку внутренней стороной предплечья — широкое, но не накачанное, как плечо, а наоборот сухое, плоское — вытаскиваю сигарету изо рта и прижимаю тлеющий окурок к коже.       — Сука! — вскрикивает Дима и судорожно выдергивает руку из моих пальцев, а я улыбаюсь. Хмурясь, он рассматривает краснеющий ожог на предплечье, тяжело дышит — видимо, от боли.       — Пепельницы рядом нет, — объясняю я и откидываю бычок в сторону, возвращаясь к своей жертве надавливаю на худой бок, заставляя перевернуться. Дима бросает на меня злой взгляд, но разворачивается спиной и хватается за спинку дивана, выгнувшись в позвоночнике — коленями стоит на полу.       Ухмыляюсь от пробравшего возбуждения, вновь лью холодное масло на ладони и принимаюсь массировать широкие сгорбленные плечи Димаса. Мышцы спины накаченные, широкие: и «крылья»*, и надплечья. Медленными, но сильными движениями растираю масло кругами между лопаток, ниже по позвоночнику и по пояснице, бросая быстрый взгляд на ягодицы — кожа до сих пор покрасневшая.       Массируя спину, иногда захожу на бока, с наслаждением сжимая мягкую кожу очерченной талии и ниже — расширяющейся кости таза. Отстраняюсь на секунды две, чтобы расстегнуть свою ширинку и вытащить член, а затем вновь прислоняюсь к Димке, потираясь носом о его шею и членом — о ягодицы. Несколько надавливаю на его крестец своим пахом, заставляя приподняться с колен и переместиться на диван — Ларин шумно выдыхает, наваливается на спинку дивана грудью и становится коленями на подушки дивана, послушно выпячивая задницу.       — Будет больно, — издевательски тяну я, лью масло между открытых ягодиц и растираю, остатки нанеся на собственный стояк. Одной стопой упираюсь в пол, другой ногой, согнутой в колене — о подушку, и придерживаю согнувшегося в три погибели Уткина за бедра. Член свободно скользит в тугую, уже развороченную дырку, а Ларин шипит сквозь зубы.       Впившись пальцами в бедра Димке до побеления подушечек, я начинаю активно вдалбливаться, пропихивая член на всю длину. Ларин упрямо молчит, громко сопит и терпит, не двигаясь — только тело по инерции качается туда-обратно. Приятно, конечно…, но меня не устраивает его невозмутимость.       Поэтому я резким движением вынимаю член, придерживая его пальцами, и добиваюсь шумного выдоха — но не всхлипа. Нет, я хочу заставить эту суку рыдать и биться. Отвесив смачный шлепок, я снова хватаю его и проталкиваю головку в скользкий от масла анус, тут же вытаскивая и наблюдая, как дырка моментально стягивается.       Дыхание жертвы учащается. Я хмыкаю, давлю головкой снова, на этот раз протискивая пенис до яиц и резво вынимая. Меня подстегивает гортанный вскрик Ларина, который тут же поспешно умолкает и наконец всхлипывает.       Хочу довести его до слез.       Опираясь ладонью о спинку дивана, я снова сую член, чуть вставая в бок — ствол упирается в стенку узкого прохода. Дима лихорадочно передергивается, наконец-таки скулит, но, упрямый баран, молчит. Поэтому, толкнувшись пару раз, я начинаю двигать тазом из стороны в сторону — так, что и пенис внутри ерзает.       Дима срывается на низкий хриплый крик, и я блаженно выдыхаю. Насаживаю тело на себя, одновременно толкаясь и упиваясь сжимающейся распухшей дыркой вокруг ствола. Возбуждение накаливает и скуления-рыдания Ларина — сдавленные, приглушенные, явно пытается сдерживаться, а я все вколачиваюсь, трахая до тех пор, пока сперма не брызгает внутрь.       Струйка вытекает из раскрасневшегося ануса, стекая на ткань трусов. Целую дрожащего Диму в ямку между ухом и нижней челюстью, тяну его на себя, снова ложась на диван — как ни в чем ни бывало.       Грудь Ларина резко вздымается и опадает; он жмурится, утыкается мне в шею, лежа рядом и изредка содрогаясь.       А я приобнимаю своего любимца, ласково похлопывая по спинке. Вымотался.