The Crawl

      POV Ларин.       Если Хованский предлагает подарок, это явно не к добру. Не исключено, что это и есть то самое наказание. Я справляюсь с волнением, встаю через силу с дивана и, как было приказано, достаю коробку. Она черная, без каких-либо надписей.       — Что там? Бомба? Дилдо? — я понимаю, что ебанутый Юра может приобрести абсолютно что угодно и, вероятно, что-то извращенное. Перспектива еще как-то разнообразить собственные пытки меня ничуть не прельщает, но я все же справляюсь с тремором и снимаю крышку.       Первые секунды я не могу понять, что это такое. Черная ткань сливается с цветом коробки. Но затем я различаю полоски, треугольничек, напоминающий стринги…       Меня захлестывает злобное отчаяние.       — Я не надену это. — Хриплю я, совершенно ясно осознавая: я лгу самому себе.       Как сквозь пелену чувствую легкий поцелуй, подколку издевательским тоном, под которой кроется угроза. Мне становится холодно от волнения, затем также жарко от стыда, и снова дрожу от холода…       Несгибающимися пальцами я кое-как расстегиваю ширинку джинсов. От неверия и стыда забываю дышать — в такой прострации, словно ударили тяжелым предметом по голове с размаху. Понимаю, что я полностью обнажился ниже пояса только тогда, когда яйца поджимаются от зябкости.       Джоки ощущаются очень непривычно-неприятно. Пенис плотно зафиксирован в одном положении, а блядские резинки давят на ягодицы, поджимая их. О, и конечно, Юра не упустит шанса как следует поиздеваться надо мной!       Дрожа от стыда, я, как было приказано, приподнимаю ткань рубашки и едва сдерживаюсь, чтобы не ударить Хованского, слыша его удовлетворенный вздох: руки буквально трясутся от гнева. Я выгляжу, как мальчик для вызова — осталось только купюры в трусы напихать!       — А теперь повернись.       Со мной и обращаются также. Медленно, от закипающей ярости, я разворачиваюсь — хотя бы не вижу сладострастного злорадства на лице Хованского. Да и его самого.       Меня тянут, и я, не сопротивляясь, ложусь на колени Юре, примерно понимая, какое наказание последует. Отчаянно не хочется в это верить. Словно я какой-то провинившийся ребенок!       Но нет, я его провинившаяся жертва.       Именно поэтому он сминает мои ягодицы, как девице после нескольких недель отношений; именно поэтому шлепки — резкие, хлесткие, смачные. Юра не стесняется и дает волю своему садизму. Давясь унижением, я слабо реагирую на жгучую боль, невольно ерзая бедрами и пытаясь уйти от очередного внезапного, сильного удара. От того, как сильно я жмурю глаза, выступают слезы.       Передергиваюсь, когда он, надавливая, проводит между ягодицами от дискомфорта и душного стыда. Ощущение, что кожа на заднице раскалилась: каждый шлепок как новый ожог горячим хлыстом. И когда я уже готов выть, мучение прекращается.       Чуть ли не подпрыгнув от нестерпимой боли, садясь на колени Хованскому, я жмурюсь и тяжело дышу. Он что-то говорит про расслабиться… я расслаблюсь как только ты, ублюдок, окажешься за решеткой, сука!       Мне говорят снять рубашку. Я по-прежнему не раскрываю глаз. Сейчас это одна из самых трудновыполнимых задач: пальцы дрожат, едва ли сгибаются, а пуговиц так много… Все же справляюсь, немного трясясь от холода, хотя, казалось, в гостиной обычная температура.       Слышу, как он заходит в комнату, садится рядом. Не вижу его, но уверен: он ухмыляется, наслаждаясь каждой миллисекундой моего унижения. И до дрожи в суставах хочется его ударить, так хочется, что сводит скулы — но словно невидимая преграда удерживает меня, словно невидимые путы стискивают тело и не дают пошевелиться.       Долг. Обязанность. Вынужденность.       Это рождает жуткое состояние безвыходности; осознание, что ты должен, как бы тебе ни хотелось, и не можешь сопротивляться — давит, подобно огромному тяжелому камню на всего тебя.       Внезапно я слышу хлюп какого-то тюбика и раскрываю глаза. Неужели лубрикант? Это оказалось, как ни странно, маслом.       — Не бойся. Массаж будет. Но пока что не простаты, — добавляет ехидно Юра, и я брезгливо морщусь. Как второклассник, Хованский отпускает пошлые шутки.       Вздрагиваю от ощущения холодного масла на коже. Мельком гляжу на Хованского: он предельно сосредоточен, вглядывается в мое тело, будто пожирает взглядом, и дотошно давит пальцами мне на грудь. С явным удовольствием ведет ниже, а я концентрирую все мужество на то, чтобы терпеть и это.       Он затрагивает соски, твердые от холода, но я почти не реагирую. Зато стоит ему провести ниже, легким скользящим движением по прессу, по всему телу рассыпаются мурашки, и я вздрагиваю. Словно желая усилить эффект, Юра отстраняется, любуясь, как художник написанной картине, и внезапно достает пачку сигарет — это действительно меня удивляет, но вида я не подаю.       — Может, блядь, на улицу выйдешь хотя бы? — не удерживаюсь я, морщась от едкого дыма. В комнате он чувствуется еще плотнее и душнее.       Юра меня игнорирует, встает на колени, и в следующую секунду я чувствую жирную субстанцию уже на бедре. Руки у него достаточно сильные, и хватка крепкая: он, кажется, обводит каждую мою косточку, сжимая пальцы на мышцах. Не сказать, что от этого я расслабляюсь.       Как-то резко, после тягуче-медленных и плавных движений, он поднимается и садится рядом со мной. Невольно бросаю тревожно-растерянный взгляд на него, но вижу лишь вечную ухмылку и радость от издевательства. Он хватает меня за запястье и переворачивает руку тыльной стороной вниз, затем вытаскивает сигарету изо рта и в следующее мгновение я дергаюсь от резкой жгучей боли. От сигареты остался ожог на предплечье.       Больно до слез, которые я отчаянно сдерживаю. Хованский заставляет перевернуться, и я даже не сопротивляюсь, покорно вставая коленями на пол и упираясь в спинку дивана. Не знаю, к чему ему такая длинная прелюдия. Наскучило просто присовывать и драть?       Чувствую давящие прикосновения на позвоночник, лопатки, плечи; немного вздрагиваю от щекотных касаний боков и играючи-легких круговых движений. Позвонки похрустывают от сильных движений.       И я понимаю, что ему надоело играться, когда слышу вжиканье молнии. Ну конечно, а что еще стоило ждать? Поцелуй после массажа и пожелание спокойного сна? От легкого разочарования появляется и раздражение на самого себя.       Ощущаю поясницей его стояк, послушно поднимаюсь и облокачиваюсь уже о спинку дивана, широко расставив колени. Лицо горит от покорности и унижения, но я не шевелюсь даже когда чувствую жирное холодное масло между открытых ягодиц.       — Будет больно.       А бывает по-другому? За какие-то несколько недель Хованскому удалось убедить меня, что радости нет — только страдания, страдания, страдания. И когда член скользит между ягодиц, красных от шлепков и трения, я выдавливаю жалобный всхлип от болезненного жжения.       Терплю дискомфортное проникновение — словно тебе внутренности растягивают — сжав челюсти. Привыкать к инородному предмету внутри узкого прохода с каждым разом, признаться, все легче.       И Юру это судя по всему не устраивает. Я почти кричу от блядской досады, когда он вытаскивает член, снова бьет по и так настрадавшемуся заду и вновь присовывает. Он проделывает это еще раз, но уже быстрее, и я все же скулю от неприятных болезненных ощущений. Все-таки сдаюсь, когда он изощряется и давит стволом на стенку ануса, будто хочет прорвать ее — я срываюсь на сдавленные рыдания, уничижаясь от стыда. Именно этого ты хотел, Юрочка? Этого ты добивался?       Монотонные, ритмичные, болезненные толчки, и разъебанный анус горячит сперма. Я коченею от отчаяния и унижения, не могу и пальцем пошевелить; Хованский, как это обычно бывает после его пыток, становится ласковым, целует и прижимает к себе.       Меня хватает только на неконтролируемую дрожь и редкие всхлипы от раздавленности. Рыдаю на плече собственного же насильника, как забавно.       Что-то внутри меня если не ломается, то дает трещину.       Бревном лежу на кровати, почти не двигаясь и тупо уставившись в потолок. Я опустил руки окончательно — меня охватило уныние, такое сильное, что желания сопротивляться просто… нет.       Хованского мое состояние, конечно, не устраивает. То и дело приходит, ложиться рядом, играючи-коротко целует в щеку, подбородок, шею… Шепчет какие-то нежные глупости. Будто я баба с месячными в «депрессии», а он заботливый бойфренд.       Такой заботливый, что приказал по дому ходить не иначе как в этих блядских трусах. У меня и сил удивляться, стыдиться — нет. Покорно не снимаю.       Бывает, идешь по своим делам, как всякий нормальный человек дома — то в свой кабинет, то на кухню, то еще что-то понадобилось; а тебя, в собственной же квартире, хватают и прижимают к стенке. Зажимают где-нибудь в углу, грубо разворачивают спиной и имеют — натягивают насухую. И ты рвешься, слабо протестуешь, плачешь, а потом все снова повторяется из раза в раз, когда слез уже не остается, а силы исчерпаны.       Я больше не могу это терпеть, но и не знаю, что делать. Мне и обратиться не к кому. За каждый промах — наказание, и оступаться еще раз не хочу. Поэтому и лежу на кровати не шевелясь. Этого ты добивался, Юр? Вытрахать из меня всю волю и сделать безжизненной вещью?       Переворачиваюсь на бок, уныло уставляясь взглядом в стенку. Не двигаюсь, чувствуя, как постель рядом прогибается под весом чужого тела; не двигаюсь и когда Хованский прижимается к спине, кладя руку на мою талию.       — Дима, вставай. Пойдем прогуляемся.       На улице я не был, должно быть, не менее недели. Никогда раньше так долго не сидел взаперти. Но какая разница, находиться с насильником в своей комнате или на улице?       Молчу. За это может последовать наказание, издевка… Но Юра просто гладит ладонью бедро, легко целуя в шею.       — Эх, ты ж мой чухан любимый, — меня крепко обнимают: чуть ли ребра не хрустят. Хватаю ртом воздух, но все равно не отвечаю.       Тепло чужого тела резко пропадает, и я чувствую прикосновение к ягодицам. Все-таки вздрагиваю: нежную кожу обжигает дыхание. Несчастную задницу раздвигают — прямо-таки физически ощущаю, как поджимается анус — и в следующую секунду морщусь от мерзости: плевок на дырку.       Сфинктер щекочет горячий кончик языка, и я весь передергиваюсь как от разряда тока. Довольный Юра поднимается к спинке кровати обратно, улыбается широко.       — Очнулся?       Я вяло смотрю на мучителя и все-таки поднимаюсь с постели, когда он тянет меня за запястье. Ожог на коже так и не прошел, да и не обрабатывал я его. Зачем, если появится новый — наверняка?       — Тебе что, в спальне трахать меня надоело? — выдыхаю я, когда он заводит меня в гостиную и усаживает на диван. Сказать «трахаться» я не могу: было б лицемерно. У нас не обоюдная ебля.       Это даже не ебля, а скорее очередное проявление власти. Каждый раз, когда он меня скручивает, стискивает и ебет — присваивает себе. Подчиняя, надругается надо мной и унижает, будто можно опуститься еще ниже.       — Я буду тебя не трахать, а веселить, Уткин, — хмыкает Юра, и я слышу, как он шуршит в ящике комода. Очередная игрушка? Очередное средство для пытки?       К моему удивлению, он находит косметику Ксюши. Она даже возвращаться не стала за своими вещами, поэтому от нее остались всякие бабские штучки.       — Моя женщина рада? — усмехается Юра, садясь рядом со мной. Я не сдерживаю брезгливой ухмылки.       — Теперь ты официально педик? — уточняю я, когда в ноздри бьет едкий запах лака.       — Не я, а ты, — невозмутимо отвечает Хованский, беря мою ладонь в свои пальцы. У меня даже какое-то любопытство просыпается, наряду с робкой усмешкой.       Красить Юра, очевидно, не умеет, но все же ноготь покрывается черным лаком.       — Как тебе вообще эта идея пришла? — фыркаю я.       — Бывшие бабы всегда так делали, когда грустили, — кривит в ухмылке губы Юра и игриво смотрит на меня. Затем снова возвращается к своей работе и наносит лак уже на следующий ноготь.       Смотря на свои пальцы, на губах невольно появляется легкая улыбка. Это как-то до нелепости комично. Но Юра, вроде как, останавливаться не собирается — вытаскивает из косметички тушь, помаду, тени.       — То есть ты решил меня окончательно в свою шлюху превратить?       — И не говори, что тебе не нравится.       Мне приходится развернуться полубоком и замереть. Юра вытаскивает палочку, зажимает мой подбородок между пальцев и приподнимает голову.       — Бля, глаза раскрой шире. И не дергайся. Сука, ща бы каналы всяких бьюти-пезд пригодились, — хмыкает Юра и приближает свое лицо к моему. Мне стоит огромных сил не зажмуриться, когда щеточка проходится по ресницам. Секунд через десять, дважды чуть не заехав мне на яблоко глаза, Хованский цокает языком и достает карандаш — видимо, хочет стрелки нарисовать.       После он чуть отстраняется, оглядывая проделанную работу, довольно хмыкает и снова лезет в сумочку.       — Румяна не нужны?       Я закатываю глаза, но, стоит признать, настроение чуть улучшилось. Юра же останавливает выбор на помаде. Надавливает мне на челюсти, и я вынужденно приоткрываю губы. Помада скользит по губам, давя и оттягивая ее в сторону. После я, вспоминая, как это делали шкуры, смыкаю губы, чуть причмокивая.       — Блять, нам обоим по тридцатнику, а мы такой хуйней маемся, — скалюсь я.       — Ага, — тянет ехидно Юра и оставляет поцелуй на щеке, отстраняясь. — Дама, вы не танцуете?       Видимо, Хованский хочет довести меня до удара от шока. Или смеха. Или все-таки унижения?       Все же я, потупив взгляд, улыбаюсь кончиком губ и встаю с дивана. Заиграла какая-то ненавязчивая мелодия, включенная на телефоне, и меня подхватили под талию, прижимая к себе. И вроде я должен биться, как-то вырываться, чтобы сохранить крупицы достоинства; и мерзко на душе, но я привык.       Поэтому Юра переплетает наши пальцы, крепко держа меня за ладонь, а другую кладет мне на талию: естественно, даже в танце я ведомый. Остается лишь положить ладонь на плечо насильнику, наслаждаясь хотя бы таким развлечением.       Хованский скалит зубы, прижимаясь ко мне всем телом, и двигается в такт музыке. Он выше, поэтому смотрит на меня чуть сверху — я отвожу взгляд, но пристальные серо-голубые глаза невольно тянут к себе.       Ненавижу. Действительно, первый раз в жизни я так сильно ненавижу, но на праведную ярость не остается энергии, поэтому я позволяю целовать себя в висок и крутить в ритм танца.       Танец — медленный, плавный, тягучий. Это должно быть, по-хорошему, романтично, но мы оба понимаем: это очередная издевка. Еще более изощренный способ продемонстрировать свою власть надо мной — чтобы я не просто позволял и смотрел, а потакал этому.       Песня кончается, сменяясь более энергичной, и Юра резко разворачивает меня спиной к нему, перекладывая руки на бедра. Я слабо обхватываю его ладони, пытаясь ослабить хватку, но тело сзади прижимается плотнее, горячее дыхание обжигает шею.       Качаемся из стороны в сторону. Его руки скользят по моему телу, а я ничего не могу сделать.       — Так что насчет прогулки, Уткин? — горячий кончик языка скользит по хрящику моего уха, и я чуть вздрагиваю от щекотки.       И чувствую задницей возбуждение Юры — в прямом смысле. После едва ощутимой, легкой радости, жестокая реальность ощущается слишком резко. Черствой, враждебной, уничижительной.       Досада такая терпкая, что едва слезы на глазах не выступают. И сердце сдавливает болезненно. Все-таки грезы ничем хорошим не кончаются.       — Разрешу просто отдрочить, если пойдешь на улицу, — урчат мне на ухо, и я останавливаюсь, шумно выдыхая.       Поворачиваюсь к едко ухмыляющемуся насильнику, расстегиваю ширинку и выуживаю его стояк. Все-таки краснею под пожирающим меня взглядом. Несмотря на горячий стыд, пальцы остаются холодными.       Юра кладет руку на мою склоненную голову, ласково трепля волосы, а я, вздохнув, обхватываю пальцами теплый ствол члена, начиная водить по всей длине.       — Быстрее.       Послушно ускоряю темп. Мельком бросаю взгляд на довольного Хованского, с отвратительно-пошлым выражением лица и сбитым дыханием. Он прикрыл глаза, чуть запрокинув голову и вальяжно не двигаясь — конечно, все должен делать я.       Брезгливо морщась, я сдавливаю ствол и короткими движениями надрачиваю, обводя головку большим пальцем — чтобы быстрее кончил. От быстрых движений издается характерный шуршащий, «хлюпающий» звук. Юра выдыхает стон и наконец, напрягаясь, кончает, пачкая мои пальцы. Спермы немного, и неудивительно: мы трахаемся как подростки — как кролики.       Уже бегаю взглядом по комнате, ища, обо что можно вытереть эякулят, но Хованский ухмыляется и качает головой, туша искорки надежды.       — Слизывай.       Хочется показать фак прямо испачканной рукой. Я стискиваю челюсти так, что становится видно движение желваков на лице, и вытаскиваю язык, морщась, слизываю сперму с пальцев. Она горькая — от пива, должно быть. Отчаянно хочется сплюнуть и избавиться от мерзкого привкуса во рту, но пытливый выразительный взгляд Юры приказывает проглотить.       Прямо-таки чувствую, как вязкая жидкость стекает по глотке и стенкам желудка.       — Ну, — Юра потягивается, — теперь и на улицу можно, епта. Одевайся, или мне тебе помогать, что ли?       Я поспешно отворачиваюсь, горя от стыда. По-прежнему стоя спиной к нему, я натягиваю джинсы — грубая ткань создает трение о кожу зада, но, пожалуй, это меньшее из проблем — и застегиваю рубашку до конца.       — И куда ты пойти предлагаешь? — вяло интересуюсь я. — Представь, какой бум в сетях будет, если нас вместе увидят.       — Не ссы, Уткин. Сейчас вечер, а ты в пизде города живешь. Выйдем к одному из каналов.       Шли мы никак иначе, как за ручку. Юра безапелляционно схватил меня за ладонь, которую я даже выдернуть из пальцев не мог, и прижался практически вплотную. В таком виде если и не на фанатов наткнемся, то на гопников, которые нас камнями забьют где-нибудь в подворотне. Особенно меня, учитывая, что «макияж» я так и не смыл.       Погода, особенно в Питере, даже в июне холодная, пасмурная; несмотря на то, что я в ветровке, все равно ежусь от сырости. Кажется, даже пар изо рта вылетает. Мы выходим к воде: благо, на дороге пустынно и безлюдно, только дома высокими тенями мрачнеют в легком тумане.       Опираясь об ограждение предплечьями, я закуриваю. Что стоит сейчас переступить и спрыгнуть в воду? Говорят, смерть от утопления легкая. Засыпаешь мирным, глубоким сном — вечным сном. Без боли и страданий…       Правда, труп потом разбухнет и нести будет за несколько метров. Я ухмыляюсь, вспоминая свои ранние ролики про кремацию.       — Как бы ты хотел умереть? — внезапно спрашиваю я стоящего рядом Юру.       — Ну, — он жует губы, видимо, задумавшись, — точно не от цирроза. Может, как Тирион из «Игры престолов»: в глубокой старости и со шлюхой в постели, — его губы трогает улыбка. — С любимой шлюхой.       Сигарета выпадает из пальцев, но плеск воды уносит ветер; меня же разворачивают и прижимают к ограждению, нависнув. Я хочу опустить голову, но Хованский надавливает на челюсть, приподнимая и разворачивая лицо к себе; ничего не остается, кроме как приоткрыть рот, позволяя Юрию втянуть меня в поцелуй.       Даже целует он с насильственным отблеском. Кусает чуть ли не до крови губы, оттягивает, вытягивая свои, и пихает язык до глотки — так, что я задыхаться начинаю. Мокро, смачно, пошло. Я прикрываю глаза, позволяя насиловать свой рот.       Юра, не прекращая поцелуй, а лишь отстраняясь секунды на две и вновь припадая к припухшим губам, переплетает пальцы, вжимая в металлические прутья и придавливая моими же руками к ним. Яростнее терзает губы, наконец, отстраняясь и тяжело дыша кладет подбородок на мое плечо, стискивая мои бока.       Утираю брезгливо рот от слюней, но не трепетаю в хватке — объятьями назвать это кощунственно — насильника.       Дух захватывает, когда Юра внезапно закидывает мои ноги ему на бедра — я инстинктивно, судорожно впиваюсь пальцами ему в плечи, банально чтобы не упасть.       — Ты даже поднять меня не сможешь, — фыркаю я, прекрасно понимая, что это провокация. Кажется, я становлюсь мазохистом.       — Неужели, — жаркий шепот обжигает ухо, а затем я перестаю ощущать железные твердые прутья за спиной, невольно сцепляя крепче ноги от инстинктивного страха. Юра поддерживает меня под ягодицы, другой рукой прижимая к себе за поясницу, и я не вырываюсь.       Новый тягучий поцелуй — односторонний, властный, без шанса отказать. Хованскому и не нужна моя взаимность: только покорность. Чмокая в мои сжатые губы несколько раз, он перехватывает меня, обвивая под мышки одной рукой и под коленями другой, вынуждая приобнять его за шею. Как невеста, блять.       — Люблю тебя. Мой Димочка, — жадно шепчет Юра, голодно расцеловывая мою шею и щеки.       «А я ненавижу». Себя, его, но никогда не произнесу это вслух.