The Crawl

      POV Хованский.       Меня действительно тянуло к нему. Вроде как и делами своими заниматься нужно — ролики снимать, клип готовлю, но все равно получается, что бóльшую часть своего времени я провожу с Уткиным.       Бывает, сидишь на диване, скролля новостную ленту, а потом вспоминаешь о нем и сразу не можешь думать ни о чем больше. По крайней мере, до тех пор, пока не ловишь его и не насыщаешься.       Джоки настолько мне понравились, что я приказал своей бесплатной проститутке носить их постоянно. Он может надевать свои рубашки и футболки, как угодно наряжаться, но я слишком люблю эту блядскую задницу, чтобы ее закрывать.       Утром он, по обычаю, порхает на кухне, светя своим прелестным задом, а я сижу за столом и любуюсь. Не сдерживаясь, все-таки вскакиваю и прижимаюсь к нему сзади, смачно шлепая по аппетитной ягодице под возмущенные дерганья Уткина.       Как-то, помню, отымел его на подоконнике. Он широкий, на нем сидеть можно; Димка копошился тогда в комнате, а я возьми да нагни его. Личиком упер в стекло, под животом подхватил, оглаживая по плавной углубляющейся линии паха, и вставил насухую, втрахивая Уткина в окно под (его) сдавленное мычание и гордое сопение. Наваливался всем весом, привставая на носочки чтобы впихнуть до яиц, опирался рукой об окно — поначалу я боялся, что от яростных шлепков все-таки мы нахуй выпадем из окна, продавив стекло.       И когда я уже приноровился к такому чудесному режиму, когда Димка терпит, пока его в жопу ебут, Ларин стал хандрить. Изначально казалось, что это просто плохое настроение, но нет — он все чаще оставался в постели, практически не двигаясь и даже не возмущаясь, когда я приходил его потрогать.       Однажды мне это все-таки надоело.       Проснувшись утром, как обычно, в постели с Димой, я бросаю на него взгляд и вижу, что он лежит полубоком, вперившись стеклянным взглядом в стену. Провожу ладонью перед его глазенками — даже не хлопает, не реагирует.       — Бля, Димас, ты спал вообще?       Он не отвечает. Также безжизненно лежит — то, что он не сдох, подсказывает лишь мерно вздымающаяся и опадающая грудь. Скорее всего, так он всю ночь и пролежал.       Вздыхаю и все-таки решаю его не трогать. Но затем, вернувшись в спальню уже днем, я вижу, что единственное, что поменялось — он перевернулся на другой бок. Даже глаза не прикрыл.       Ложусь рядом — он, кажется, и не замечает этого. Меня терзает легкая вина: все-таки очевидно, из-за кого это состояние. Осторожно кладу ладонь на его талию, скрытую под рубашкой — кажется, он даже переодеваться с прошлого дня не стал — и прижимаюсь к спине, оглаживая бок и широкое плечо.       — Дима, вставай. Пойдем прогуляемся, — помнится, Ларин всегда любил скакать на улице, по крышам лазать, словно десятилетний мальчишка. Может, хотя бы это его развеселит? Но ответа вновь нет — игнорирование.       Грустно вздыхаю и невесомо целую любимца в шею, ведя ладонь по его бедру. Он, наверное, и не догадывается, насколько я его люблю. Насколько дорожу этим засранцем. И хочу вытащить из этого состояния даже не потому, что мне так хочется ради своих интересов (в конце концов, в дырку потрахать я его и так могу), а потому что сердце сжимается болезненно при взгляде на него. Искренне хочется помочь.       Дима, со всеми его изъянами и недостатками, кажется мне идеальным. Потому, что каждый недостаток обращается в любопытную изюминку, а каждый изъян делает его более настоящим. Реалистичнее. Живее. Бывает же так иногда, снимешь бабу, у которой просто идеально все: и узкая талия, и грудь под третий размер, и губы полные, и ресницы длинные… И ощущение появляется, будто куклу трахаешь. Искусственную такую. С Лариным такого никогда не было.       И очень больно, неприятно видеть, как он увядает. Поддавшись порыву нежности, я кладу Диму на живот и спускаюсь ниже, борясь с желанием укусить за ягодицу. Раздвигаю сладкую попку, смачно плюю на сжатый сфинктер и, прикрыв глаза, касаюсь кончиком языка тугого ануса.       Наконец Дима шевелится, и я радостно ухмыляюсь.       — Очнулся?       Ларин снова не отвечает, но по крайней мере садится на кровати и шевелится. Я тяну его за запястье: необходимо, чтобы он вышел из этой спальни.       Видимо, он думает, что сейчас я его ебать буду. Ну, сначала я этого хотел, но в моей светлой головушке родилась мысль куда лучше.       — Я буду тебя не трахать, а веселить, Уткин, — сажаю его на диван, а сам иду к шкафчику: обычно всякое женское говно хранилось там. Спустя минуты две поисков я действительно нахожу черную маленькую сумочку — косметичку.       Когда Дима понимает, в чем дело, на его бледных губах расцветает робкая ухмылка, и сердце прям оттаивает.       — Теперь ты официально педик?       — Не я, а ты, — огрызаюсь я и беру его ладонь в свои пальцы. Немного стыдно, конечно, но что не сделаешь ради любимого.       Из-за недостатка опыта я крашу, естественно, хуево: захожу лаком за пластинки коротких ногтей, попадаю на подушечки, но мне все нипочем, как только я замечаю сдержанную улыбочку Уткина.       Видимо, ему понравилось. Я хмыкаю и, закончив с накрашиванием ногтей, лезу вновь в косметичку, вытаскивая тушь. Кажется, ею ресницы делают визуально пышнее. У Димы ресницы и так сами по себе длинные, черные, но я все равно фиксирую его лицо пальцами и аккуратно прохожусь палочкой по краям глаза.       Вспоминаю, что еще вместо туши бабы пользовались карандашом. Его найти удалось быстро. Стрелки рисовать я, конечно, не умею, но прикоснуться лишний раз к мордашке Уткина приятно. Кое-как выведя черной линией уголки глаз, я отстраняюсь.       — Румяна не нужны? — скулы у Ларина и так очерчены; на впалые щеки залегает тень. Зато вот губы выделить на его лице неплохо бы.       — Блять, нам обоим по тридцатнику, а мы такой хуйней маемся, — смеется Дима с ярко-алыми губками, и я тоже невольно улыбаюсь. Мне хочется, чтобы эта светлая улыбка не сходила с его лица, поэтому изощряюсь на новую «хуйню».       — Дама, вы не танцуете? — я встаю, открывая плейлист и выбирая тягуче-медленную музыку.       Дима робко улыбается, и я внутренне таю от этого. Подхватываю его под талию, сплетая пальцы, начинаю вести — медленно, плавно, тягуче. Поскольку я выше, то могу наслаждаться «видом сверху», склоняя голову к его лбу — глаза полностью скрыты под надбровными дугами.       Качаемся медленно, из стороны в сторону; благо, хоть на ноги друг другу не наступаем. Я прижимаюсь к Ларину максимально близко, чтобы прочувствовать тепло его тела — стискиваю талию, чуть ли не насильно гвоздя к себе, и втягиваю запах волос.       Я прикрываю глаза от разморенного удовольствия. Когда уже и Дима, казалось, расслабляется, песня заканчивается — под следующую уже нельзя медленно и тягуче. Поэтому я разворачиваю Ларина к себе задом, утыкаясь ему в затылок и впиваясь пальцами в стройные крепкие бедра. Трусь о его спину, борясь с желанием схватить в объятия, и уже ощущаю нарастающее возбуждение.       Прикусываю хрящик ушка, касаясь языком, чуть ли не урчу от наслаждения.       — Так что насчет прогулки, Уткин? Разрешу просто отдрочить, если пойдешь на улицу, — добавляю я, погано ухмыляясь.       Дима явно пытается справиться с обидой, моя ранимая принцесса. Все-таки разворачивается, хлопая своими накрашенными ресничками, и приступает к делу.       Длинные пальцы быстро достают налитый кровью член — я несколько вздрагиваю от холодных подушечек, но в следующую секунду уже теряюсь в потоке удовольствия от крепких пальчиков на стволе. Снисходительно кладу ладонь на затылок Уткина, глядя в его красное лицо, и сдерживаюсь чтобы не подаваться в такт дрочке.       Верх-вниз. Верх-вниз. Димочка скользит кулаком по члену, кропотливо концентрируясь на работе; даже головку члена лаской не обделяет, ну прямо-таки золотая умница.       От быстрых движений и пыхтения Ларина уже чувствую скорый оргазм. Все тело будто бьет сильным разрядом, и я спускаю в руку Димы, пока он брезгливо морщится и отстраняется с облегченным выдохом.       — Слизывай, — хмыкаю я, видя, что он ищет салфетки. Ларин прожигает прямо-таки ненавидящим взглядом, но ломается быстро, и в следующую секунду я уже наслаждаюсь сомкнутыми губами на испачканных пальцах. Так и по второму кругу недолго.       — И куда ты пойти предлагаешь? Представь, какой бум в сетях будет, если нас вместе увидят, — первое, о чем беспокоится Димка, когда мы вышли на улицу. По правде говоря, плана у меня не было, ну ничего.       — Не ссы, Уткин. Сейчас вечер, а ты в пизде города живешь. Выйдем к одному из каналов, — хватаю его за руку, крепко сжимая ладонь — так, что вырвать не сможет. То и дело поглядываю на его вечно недовольное личико — накрашенное, к слову — и сейчас черты даже чуть разгладились. Видимо, угодил батя.       Нам повезло, и застаем мы очередную улочку совершенно безлюдной. Редко такое бывает, надо сказать. Дима уже посасывает сигарету, а я стою рядом, дыша свежим воздухом — от табака тошнит.       Он выглядит каким-то грустным, что ли. Так тоскливо уставился вдаль, пыхтя дешевой сижкой.       — Как бы ты хотел умереть?       Ах, вот что его беспокоит. Хочу сказать «с тобой», но, пожалуй, это будет слишком сопливо.       — Ну, точно не от цирроза. Может, как Тирион из «Игры престолов»: в глубокой старости и со шлюхой в постели. С любимой шлюхой, — ухмыляюсь я и тяну Ларина на себя, вовлекая его в поцелуй. Фиксирую его лицо в ладонях, смачно оттягивая верхнюю губу и толкаясь языком через сжатые зубы.       На языке — привкус табака, но я продолжаю мокрый поцелуй, насилуя рот Димки. Прижимаю его к заборчику, стискивая торс, засасываю любимые губы. Знаете, так страстно-ненасытно сосутся озабоченные подростки; все же помнят, как на вписке или общей прогулке обязательно была надоедливая парочка, только и делавшая, что целовавшаяся. Все ребята останавливаются, чтобы подождать голубков, а они все терзают друг друга через каждые несколько секунд.       Подхватываю моего Уткина под ягодицы, закидывая его ноги себе на бедра, и не прекращаю тягучий поцелуй. Он что-то мычит про то, что я его и поднять не смогу, и я улыбаюсь в губы, отстраняясь. Да, тяжелый, блядь.       Димка вешается на меня, а я внезапно меняю положение — хватаю его на руки, поддерживая другой под коленями, как будто мы молодожены. Манящие губы Ларина плотно сжаты, что не мешает мне целовать их, прикасаясь через каждые секунды две — чуть ли не пожираю.       Люблю, блять, мудака этого.       Следующие дни Димка, вроде как, в благополучном настроении. Привычно засиживается за компьютером допоздна, что-то снимает, иногда брынчая на укулеле.       В один из таких бытовых семейных дней я сидел на диване, гладя кошку. Шаня была, вообще, кошкой его бабы, но та не удосужилась вернуться даже за питомцем. Дима монтировал очередной видос, внимательно уставившись на экран «аймака почти как у дани кашина».       На днях мы ходили в супермаркет. Вроде обычное дело, но ходили вместе — прямо-таки полноценная пара. Постепенно я и вещи свои в его квартиру переносил. Теперь рядом с его зубной щеткой — моя, а в шкафу наша одежда лежит вперемешку. Хоть Димка и педант, да и аккуратности ему не занимать, со мной в одной хате ему приходится несколько умерить свой перфекционизм.       Даже сейчас он сидит в моей рубашке — невольно разливается тепло в груди при взгляде на это чудо. Правда, в тихом омуте черти водятся, это уж точно: вчера убирались в квартире, и в Димке включился авторитарный командир. И так неправильно, и вот здесь оттереть нужно, и эту вещь сюда переложить — и прямо-таки слово поперек не вставишь.       Даже здесь мы противоположности. Я-то неряха, да и похуй мне на это, а Димас чистоплюй еще тот. Видимо, поэтому постельное белье менять и стирку устраивать он решил без меня, труженик мой.       И вот этот тиран превращался в испуганного котенка, стоило предложить ему вести машину. Я только потом вспомнил его заебы по этому поводу и великодушно согласился подвести его сам.       Готовлю все же я. Пару раз порывался и Ларин, но я мягко отказывал, настаивая. В конце концов, должен же делать что-то только я? А Дима, меж тем, педант даже за столом — привычка у этой белоручки выкладывать кучу салфеток, вытирая руки чуть ли не после каждого куска (да еще и умываться потом уходит). Жует так усердно, не раскрывая рот и не чавкая — только виски ходуном ходят от напряжения и щечки набиты едой, как у хомяка.       Предпочитает он исключительно зеленый. Не знаю, к чему еще такой заеб, к тому же, я скорее люблю черный чай, но тут уж уступаю. Вот только пидорас этот посуду грязную оставляет на меня — и здесь я тоже послушно не сопротивляюсь.       — Ди-и-м, — тяну я, пытаясь отвлечь любовника от работы. — Хочешь шоколадку?       — У меня аллергия на сахар, еблан, — грубо отвечают мне, но я так просто не сдаюсь. Сбрасываю кошака с колен, отряхиваюсь от шерсти и подхожу к Ларину сзади — спина у него сгорблена, а сам он сосредоточен на монтаже.       — Я специально для диабетиков покупал, — хмыкаю я ему на ухо, приобнимая со спины и запуская руки под великоватую ему рубашку, мягко оглаживаю торс. Дима судорожно вздрагивает и раздраженно оборачивается на меня.       — Если я съем, ты отъебешься?       — Да.       Дмитрий закатывает глазенки и послушно приоткрывает рот. Я торопливо вытаскиваю конфетку из кармана и кладу ему между губ, наслаждаясь видом. Ларин тут же отворачивается к монитору, усиленно жуя, а я, как и обещал, отстраняюсь.       Люблю, блять, мудака этого.       И все же мирная семейная жизнь быстро заканчивается. Конечно, из-за Ларина. Резко он начинает вести себя как тупая сука, и я даже интересуюсь, не начались ли у него месячные.       Он начинает меня избегать и огрызаться. Ну, первое время я терплю, конечно — мало ли, вдруг пройдет, перебесится. Но дальше — хуже.       Когда я в очередной раз полез к нему в надежде получить бесплатный секс, Дима отпрянул, смотря на меня бешеными глазами.       — Блядь, да что происходит-то?       — Не подходи ко мне, уебище, не подходи! — кричит Ларин, пятясь назад — мы на балконе. Он выглядит таким затравленным, зашуганным, будто готов от любого шороха вздрагивать. Я не совсем понимаю перемену в его поведении, но с этим что-то нужно делать.       — Успокойся. Пойдем, я не буду тебя трогать.       — Не подходи! — еще сильнее завывает Дима, и я с удивлением и ужасом различаю нотки отчаяния и рыданий в его голосе. Он буквально готов заплакать тут же: глаза уже наполняются слезами.       Ларин выставляет вперед нож.       Рука его сильно трясется, да его всего колотит. Он принимал что-то, что ли?       — Не подходи ко мне, или я тебя убью! — дрожащими губами выдавливает Дима, всхлипывая. Да у него истерика!       — Уткин, слушай сюда. Этим ножом ты максимум меня поранишь. Мы оба загремим в тюрячку, и поверь, я сдам тебя, слышишь? Мне это выгодно. Срок урежут. Так что давай, заканчивай свои глупости и пойдем… — знаю, что это грубо, но по-другому с безумцем нельзя.       Дима отчаянно трясется, еще сильнее отступая от меня. Как дикий зверь. И резко переворачивает нож, уже утыкая его себе в шею. Я резко, в панике, дергаюсь к нему, но тут же отступаю, напрягаясь: мало ли, что этот долбоеб вытворит!       — Отпусти меня, — шепчет Ларин, сдерживая рыдания — голос вот-вот сорвется. — Уйди. Я ненавижу тебя. Уйди!       — Опусти. Нож, — спокойно выговариваю я, хотя на самом деле дрожу от страха. Я вижу, как страшно Уткину. Он медлит, ничего не предпринимая.       Также резко, как все началось, он расслабляется и выпускает оружие из рук — раздается звон о каменный пол, а я тут же подскакиваю к Ларину, прижимая его к себе. Сердце бьется неимоверно бешено, я, блять, думал, что инфаркт получу, ебаный Уткин. Еле-еле унимаю дрожь в руках, выравнивая дыхание, и прижимаю плачущего Диму к себе еще ближе.       — Ну-ну, не плачь. Все хорошо. Ты жив, — я сомневаюсь, что это его утешит, но все же добавляю: — я рядом.       Люблю, блять, мудака этого.