The Crawl

      POV Ларин.       Постепенно моя жизнь превращалась в бытовуху. И нет, повседневность вовсе не страшна, если только насилие и издевательства не превращаются в рутину. У меня так и произошло.       Теперь с Хованским мы жили как полноценная пара. Не сказать, что поначалу меня это радовало или отвращало: мне было похуй. Я уже привык терпеть, признаться. Да, ненавидел себя за податливость, но это лучше, чем ничего.       В какой-то момент я понял, что та трещина расходится еще больше. Временное спокойствие — лишь мишура перед глазами. Постепенно меня снова начала одолевать совесть. Вина, стыд, страх. Хотелось не днями и ночами лежать на одном месте, а бежать.       Бежать так быстро и так далеко, как только я могу. Пару раз я даже подрывался и искал билеты на поезд и даже на самолет, почти заказывая, но затем отступал. Как трус, я продолжал терпеть ежедневные издевательства, втаптывающие меня в грязь и уничижающие — не просто как мужчину; наверное, свое достоинство я давным-давно убил, но как человека.       И в какой-то момент это состояние достигло своего апогея. Привычно стоя на балконе, я скуриваю очередную сигарету. Табак более-менее успокаивает, помогая вытряхнуть назойливый поток мыслей.       Слышу шаги и едва сдерживаюсь, чтобы не спрыгнуть. Меня обдает колкой паникой, и я просто срываюсь, когда чувствую скользящие прикосновения на спине.       Не помня себя, я, задыхаясь паникой, кричу. Отчаянно, прерывисто и хрипло кричу.       — Не подходи ко мне, уебище, не подходи! — я медленно пячусь, вскоре натыкаясь на парапет балкона. Выставляю инстинктивно руки вперед, бешено дышу, как загнанный в угол кролик. — Не подходи!       Горло сдавливает ком рыданий. Я отчаянно сдерживаюсь, дрожа всем телом, выуживаю из-под ремня нож. Обычный складной нож, который едва не отняли у меня в аэропорту. Кажется, его мне подарила Ушакова…       Наставляю его на Хованского. Я готов на него броситься и заколоть, голыми руками задушить, лишь бы увидеть его агонию и гаснущий предсмертный взгляд.       — Не подходи ко мне, или я тебя убью! — у меня появляется глазной тик. Я почти срываюсь на шепот.       Хованский что-то там говорит, а я ничего не слышу из-за шума в ушах. Вижу только движение его губ. Рот приоткрывается, губы вытягиваются, издавая беззвучные звуки. Как рыбка. Все замедляется — каждое шевеление, моргание, как в слоу мо.        Все-таки Хованский некрасивый. С каким-то мрачным интересом я рассматриваю его черты. Форма лица напоминает грушу. Щеки — широкие, толстые, скулы низко расположены и выпирают на и так широком лице. И подбородок такой же сплющенный. Нос — почти картошкой, с толстой переносицей и крыльями носа. Брови — коричневые обрубки. Глаза, с неимоверно узкими от пива зрачками, будто оперены ресницами, а цвет водянистый, цвет грязного льда. Губы же розовые толстые червяки: уголки будто врезали внутрь, натягивая губы и делая их еще пухлее, как у каких-нибудь тупых шлюх. Кадык и то женский.       У него все отвратительное. И дерганые истеричные манеры, и шепелявость, и постоянно приоткрытый слюнявый рот, и визгливый голос. Не знаю, почему я до сих пор не умер от шока.       Во мне что-то щелкает, и я резким движением переворачиваю нож, утыкая острие себе в шею. Всего лишь одно движение, и этот ад закончится. Придет успокоение… Хованский дергается ко мне. Ну конечно, зачем ему мой труп? Мертвеца в очко не потрахаешь.       Лезвие почти-почти протыкает тонкую кожу на шее, но мои руки трясутся, как у старика. Меня всего трясет. Слезы дорожками горячат щеки, но я их даже не чувствую: мир сужается до острого ножа.       — Отпусти нож, — тихо говорит мне Хованский, и я умираю. Я умер без единой раны, удара или выстрела. Весь мир рухнул, разом выпал и низвергся в ад бесконечной боли и ужаса.       Я разваливаюсь на части.       Смутно понимаю, что меня стискивают в объятья и куда-то тащат. Но я не живу: я существую. И теперь я — не Дмитрий Ларин, не Дмитрий Уткин, ККН, чушка ебаная… Тот человек умер. Остался я.       Личная шлюха Хованского.       Интересно, вещи могут думать? Чувствовать? Потому что я стал вещью. Живым трупом.       Мыслительный процесс продолжался, скорее, по инерции, чем осознанно. Наибольшую часть времени я бессмысленно сидел, ничем не занимаясь, остальное время — терпел. Даже не чувствую ни обиды, ни боли, ни унижения… ничего не чувствую. Так, ощущаю немного мир, будто сквозь дымку, и все.       Правда, переклинило на днях, и я встретил на улице старого знакомого-татуировщика. Мой мозг еще способен рождать оригинальные и ебнутые идеи, потому как я сделал терновый венок — символ вечных страданий — по линии скальпа. Если я облысею, то продолжу круг по черепу.       Хованский вел себя как обычно. Уже приучившись, по горькому опыту я знаю, что последует дальше. Конечно, наказание.