Me and the Devil

The Glitch Mob — Between Two Points

      Не зря бытует мнение, что мехи отражают черты характеров своих пилотов.       Элегантность — первое, что приходит Жиду в голову при взгляде на меха Сакагучи Анго. Его зовут «Ибоу». Стройная, полная плавных восходящих линий машина чем-то напоминает монумент покорителям космоса. Андре известно, что на его счету не один напряжённый рейд, однако бронзовый «Ибоу» так блестит в холодном свете ангара, будто только сегодня сошёл с конвейера. Безукоризненный и производящий хорошее впечатление, под стать своему хозяину.       По сравнению с «Турисаз», принадлежащим Андре, «Ибоу» выше, больше, изящнее. Стратегическим мехам выгоднее иметь такой вид для наводки точечных ударов и массированных обстрелов, а также координации работы квада на приличном расстоянии. Стратеги обходятся без непосредственного контакта с силами врага. Вороной мех Жида — приземистый, оснащённый усиленной бронёй, походивший своими очертаниями на быка — больше приспособлен для того, чтобы бросаться в самое пекло битвы, сносить противников с ног и добивать на земле.       Поставить их рядом — всё равно что посадить лилию у подножия булыжника. Это сравнение было сказано пьяным сокомандником и отчего-то зацепилось в памяти. Андре тогда не до конца понял, что имелось в виду: роботы, их пилоты или всё сразу.       «Ибоу» сияет, что помогает ему маскироваться — такова особенность этой модели. Жид невольно проводил причудливую параллель с Анго, прячущим эмоции и мысли за бликующими стёклами очков. За контрольным осмотром мехов перед рейдом он нет-нет да поймает на себе пристальный взгляд, а когда пытается его отследить, то натыкается на преграду стекла, режущую зрение отражённым светом. Остаётся лишь гадать, что таится за ней: скука, интерес праздный или определённый, а то и вовсе недовольство.       «Турисаз» матовый, как бы вечно запылённый. Даже продолжительная активная работа в скалах или песках не придаёт ему металлического блеска. Мутный, неприметный, если притаиться в засаде — легко принять за нагромождение камней. В отличие от Андре, Сакагучи не нравится его неуклюжая и надёжная невзрачность, свойственная танкам.       Ещё одно сходство пилота и боевой машины — обманчивая хрупкость: что Анго, что «Ибоу» кажутся хлипкими. Помнится, у привыкшего к грубоватому «Турисаз» Жида были сомнения насчёт устойчивости тонконогого меха. Держится такое представление до первого боя: чтобы вынудить «Ибоу» отступить с занятой им высоты, нужно выложиться на триста процентов. Своими тонкими ногами он закрепляется цепко, как клещ. Андре доводилось быть свидетелем тому, как с похожей твёрдой хваткой его пилот — большеглазый, интеллигентный, худой, точно щепка — отстаивает свои истины в споре с дюжими вояками. Из них при желании можно вылепить ещё одного Сакагучи, однако он не робеет — внешне, по крайней мере. За это его уважает не только Жид.       «Уважал», — автоматически поправляет себя Андре, активируя лестницу к кабине пилота.       Перед отправлением «Ибоу» на чистку и переработку есть шесть часов. Андре странно чувствовать себя воплощением человеческой тяги успеть всё в последний момент: исполнить желания, совершить глупость, узнать поближе человека, с которым была возможность искренне пообщаться. Хотя насчёт последнего он не уверен.       Сакагучи Анго — человек в футляре, не таком гротескном, как прописано у Чехова, но всё же имеющем место быть. Он вежлив и дружелюбен, но в его поведении, словах, тоне, взглядах сквозит нечто, вынуждающее блюсти неясные границы личного пространства. Эдакая мерцающая голографическая надпись «соблюдайте дистанцию». Его сетования за банкой энергетика чудятся Андре какими-то наигранными, словно он придумал их как ширму для настоящих переживаний; нечастые разговоры с сокомандниками — вымученными, не доставляющими никакого удовольствия; редкие и обычно неожиданные участия в попойках после боёв — снисхождением измученного одиночеством божества до варваров-смертных.       И этот человек оставил в наследство Андре старт-карту «Ибоу», ключ к меху — и к личности человека, которого больше нет в живых. Жестокая шутка, очень в духе Сакагучи: «я дам вам знание, приносящее боль; можете отказаться, но всё-таки присмотритесь».       Об Анго сложно говорить в прошедшем времени. Он не особо близок Жиду, просто держащийся особняком товарищ по кваду, однако это не спасает от стойкого ощущения, что произнесение «он был» равносильно предательству.       Старт-карта туманно мерцает в мягком освещении кабины. Несмотря на уборку, здесь до сих пор резко пахнет потом, жжёным пластиком и металлом. Андре проверяет электронику. Проводит пальцами по приборной панели, отчего она услужливо загорается разноцветными огнями. Опускается в кресло пилота и регулирует его под себя, мысленно удивляясь чуткости меха — обычно роботы по определённым причинам «каменеют» после гибели хозяина; потому их и разбирают, чтобы очистить и создать новую машину. Кабели в изголовье выглядят слегка потрёпанными, но последнее слияние выдержат.       Жид выдыхает и поправляет волосы. Переходник с тихим щелчком входит в разъём у основания черепа.       Перед глазами на несколько растянутых в вечность мгновений разверзается чернильно-чёрная бездна. Что-то острое, мелкое — стеклянный дождь за гранью человеческой видимости — прошивает тело и разум Андре насквозь, распространяя от незримых ран змеистые следы горечи.       Мысли Анго.       Когда ты долгое время соединяешься с одним и тем же мехом, крупицы твоего сознания — яркие чувства, навязчивые мысли, потаённые страхи и желания — волей-неволей впитываются в провода, броню, сочленения. Вот как мех чувствует смерть хозяина и стопорится. Другой подходящий пилот, подключившийся к меху, может ощутить осадок, формирующий эту связь.       Но это слишком интимно. Не все готовы открыть своё сокровенное. Не все готовы сокровенное принять. Дезинфекция хоронит чужие скелеты в шкафу, иначе их наслоения сводили бы новых владельцев мехов с ума.       Безнадёжное отчаяние, едкое и тяжёлое, напитало «Ибоу». Оно сдавливает глотку Андре металлической химозой. Течёт по направляющим его костюма чем-то кислотным, обжигающим кожу, подобием радиации проникающим в плоть до самых костей. Звучит в его ушах глухим, будто доносящимся из-под земли голосом Сакагучи Анго — беспомощным, надтреснутым, каким Жид его никогда не слышал.       «Мне нужно терпеть ради себя самого. Будет плохо, если я не приживусь в кваде».       «Какие они мерзкие. Я готов взорваться от злости! Сорвусь? Нет, показалось».       «Уже не стыдно за ложь. Почему это пугает?»       «Себе самому мог бы не врать, но вру».       Давит на грудную клетку. Покрывает трахею тончайшей и въедливой пылью, вызывая у Жида желание разодрать эту хрящевую трубку в лоскуты.       Анго проходит через подобное при каждом слиянии? «Нет», вспыхивает на доли секунды на периферии пустоты, «он с этим живёт… жил».       Невыносимо.       «Это невыносимо…»       Это сродни погружению в трясину, холодную и вязкую. Это настоящая смерть от эмоций, от которых ты задыхаешься, словно от заливающей лёгкие грязной болотной воды.       «Больше нет сил…»       Чем больше барахтаешься, тем сильнее тебя затягивает.       Чувство удушья порождает во мраке блеклый морок: Андре чудится впереди сгорбленная спина Сакагучи. Можно схватить за плечо, развернуть к себе, сказать нечто важное глаза в глаза… но стоит протянуть руку — и видение, стремительно отдалившись, истаивает.       Всё как было при его жизни.       «Когда это закончится?»       Это закончится…       »… сейчас».       Сквозь тьму проступают мутные цветные блёстки приборной панели. Подобие маяка, ведущего к реальности. Под рассеянным взглядом Андре они конвульсивно мерцают и гаснут, на этот раз навсегда. Гул сервомоторов стих, не успев набрать мощность.       Для «Ибоу», как и для Сакагучи Анго, всё закончилось.