Me and the Devil

Kaleida — It's Not Right

      — Вы не дотянетесь, — раздаётся за спиной голос Анго. — Позволите мне?       Андре, сидевший на корточках над бадьёй с водой вместо зеркала, опускается на земляной пол и вытягивает гудящие ноги. Обозначенное лёгким кивком согласие можно принять за обман зрения, однако адресат не обманывается.       Больше ни слова ни звучит; к чему отсрочка предсказуемого? Меняется окружение; меняется время суток; а вот порядок действий, следующих за вопросом «позволите?», не меняется.       Шумит придвигаемый ящик — в походных условиях и стол, и стул. Вскрытый медицинский пакет перекочёвывает в руки Анго, холодеющие от предвкушения. Дуновение нервного выдоха мажет по горячей, воспалённой коже на плече. В нос бьёт запах спирта.       Когда Андре приходится зашивать себя самому, или мазать заживляющей мазью ссадины, или — как сейчас — заклеивать пластырем царапины, Анго тут как тут. Его предложение помочь ненавязчиво, осторожно. Вот только усыпление бдительности на Андре даёт обратный эффект: вызывают подозрения несвойственная Анго инициативность и своевременность, будто выверенная с точностью до долей секунды. Может, это специально? Может, Анго нравится за таким наблюдать? На пути к очищению Андре сталкивался с вещами куда более мерзкими, так что созерцание чужой крови не кажется ему чем-то из ряда вон выходящим. Даже для такого ханжи, как Анго. Особенно для такого ханжи.       О своих догадках Андре молчит. Не в деликатности дело — не хочется проблем. Пока совместное путешествие далеко от завершения, нет резона задевать гордость японца, для которых кровь из носу важно быть нормальным. Андре молчит и бросает косые взгляды через плечо: не проявится ли на лице Анго тень благоговейной сосредоточенности?       Будто бы мраморные кровавые разводы на коже или проступающие сквозь туго перетягивающие тело бинты. Бисерная россыпь на ссадинах и порезах. Червлёные росчерки пуль, задевших по касательной — малое зло, жертва ради цели, — наводящие на мысли об изъянах, волей воображения резчика по камню ставших изюминкой. Подкрашенный алым торжествующий оскал, вызывающий и по-животному устрашающий, пока не отравленный победой, ещё не превратившийся в горькую усмешку разочарования. Анго нравится смотреть на всё это, точно он имеет дело с безвестным шедевром искусства на антикварной барахолке, а не с заурядной физиологией.       Даже в состоянии далёком от привлекательного — с разбитым носом, сочащимся сукровицей и распухшим, — Андре нравится ему. Нравится им любоваться, прикасаться к нему. Чувствовать жар тела, боровшегося за своë благополучие вопреки намерениям души. Благодарить за освобождение отвратительного удовольствия, подавляемого годами, пока что лишь кончиками пальцев; не позволяя себе и мечтать о поцелуях, Анго машинально закусывает губу. И старательно не обращает внимания на вкрадчивый шепоток подсознания, схожий с шёпотом Андре: «ну-ну, от себя всё равно не сбежишь».       Порочные тайны обнажаются перед Андре словно стриптизёрши. Он желанный «клиент», обходительный. Дальше его рук секреты не расходятся. Незаметно для Анго к страху перед новым разоблачением добавилось трепетное ожидание с налётом надежды; быть может, его не понимают полностью, но по крайней мере не осуждают.       Есть в крови что-то… откровенное. Как в слезах. И слёзы, и раны не показывают кому попало, только компетентному или проверенному человеку. Наблюдать слабость сильного человека — всё равно что угощаться чем-то вкусным с ножа. Один раз Анго не устоял перед соблазном — и с тех пор пропал. Всеми правдами и неправдами искал повод оказаться рядом. Поначалу это напоминало одержимость, жадность голодного зверя, и не на шутку пугало; но чем чаще Анго получал желаемое, тем спокойнее становился.       Глубже в причины этого он не копает: страшно. Ограничивается выдуманной версией, видимостью того, что всë в себе контролирует. В его жизни так много неопределённости, что непросто отказаться даже от островка самообмана, если он сулит хотя бы недолгий покой, хотя бы временную безопасность.       Анго нравится, и это неправильно. Ненормально. У поборника мира и спокойствия не может быть подобных пристрастий. Они не одобряются «посеревшими» взглядами на жизнь, что уж говорить об остатках воспитания и рамок приличия, благодаря которым Анго по сей день держится на плаву в океане чувства вины. Анго со многим способен стерпеться, многим готов поступиться, многое проигнорировать — многое, но не это. Наслаждаться видом крови может только чудовище, потерявшее всякую человечность. Разве он — чудовище?..       По всему выходит, что так.       Чаще, чем хотелось бы, нервное возбуждение перетекает в возбуждение сексуальное. Анго давит его, словно ядовитого паука, но тарантелла не приносит толка: появляется Андре и ставит всë с ног на голову. Гадкие желания принимаются как должное, затаённые грехи отпускаются с миром. С ним приходят удовлетворение и опустошённость; с ним сбываются фантазии, которым, как казалось, навсегда суждено было оставаться фантазиями. Однако стоит рассеяться дымке блаженного забытья — и Анго опять злится на себя, на своё бессилие, на Андре. И на то, что сколько труда уйдёт на отвыкание от вседозволенности. И на то, что она, чёрт побери, нравится.       — Эй, Анго.       — Да?       — Не знаю, за что ты себя жрёшь, но лучше завязывай. У нас не пансион благородных девиц.       Дыхание Анго срывается; изнутри обжигает то стыдом, то отрицанием очевидного, то облегчением, кружащим голову подобно наркотическим парам. Не то чтобы индульгенция от подлинного чудовища — большая радость, а всё же с её получением груз камней, взваленных на плечи самим собою и обществом, какое-то время давит не так сильно.       Однако упрямство — тоже для Анго несвойственное, не то детское, не то французское — мешает признать чужую правоту.       — Вы как всегда проницательны, месье Жид, — с холодком вежливости произносит он под тихое шипение Андре, — но не забывайте, что у меня под рукой спирт.