Me and the Devil

The Shacks — This Strange Effect

      Анго устал изумляться расточительности европейских богачей. Полуразрушенные больницы и заводы не вызывали у него такого досадливого удивления, как количество брошенных особняков и охотничьих домиков. Работая среди одарённых, он часто наблюдал занятный эффект преувеличения: создаётся иллюзия, будто их очень много. Обман восприятия. В череде однообразных ночёвок под открытым небом какая-то крыша над головой (в лесах Европы встречались почему-то именно особняки да мини-шале) запоминалась в разы отчётливее. Но даже такая отчётливость со временем приелась Анго. Человек привыкал и к худшему.       Новое укрытие когда-то являлось то ли военным госпиталем, то ли частной тюрьмой-пансионом для нелюбимых детей, с частично обрушенными барельефами на высоких потолках и когда-то прекрасным садом. В другое время Анго обязательно прочёл бы память покинутых стен, но не сегодня. Он чувствовал себя простуженным и оттого слишком восприимчивым ко всему.       Случалось, он не спал несколько ночей подряд; тогда мир виделся ему с лёгкой задержкой и странной ясностью на фоне зернистых помех. Звуки царапали слух, слова — покрытое чем-то зернистым горло. Собственное дыхание чудилось неприлично громким. Дурное предчувствие взрыва мешало расслабиться: пределы терпения внезапно оказывались переполненными, любая мелочь могла вывести из равновесия. Сегодня было так же.       Именно сегодня Анго вышел в дозор с Андре Жидом.       Запущенный осенний сад проступал впереди чётко очерченными слоями аппликации. Деревья составляли тёмный фон с глянцевыми блёстками листвы, покрытой золотыми пятнами; словно стая исполинских лохматых зверей, они притаились в ожидании добычи. Алые, жёлтые, белые всполохи одичалых цветов пышно цвели в этой зеленовато-синей мгле. Оплетённая высохшим вьюнком статуя девушки венчала мраморный фонтан, засыпанный палой листвой и ветками. Смутная тень былого величия, выщербленная временем и дождями, она казалась высеченной из лунного камня. Пахло землёй, гнилыми яблоками и чем-то травянисто-горьким.       В этом месте осень сильнее всего соотносилась с упадком.       С машинальным «извините» Анго схватился за чужой плащ. Он не отрывал глаз от высокой травы, опасаясь запутаться в ней либо споткнуться о белевшие древними костями остатки вазонов. Карманный фонарик Анго не включал — берёг на другой, более важный случай.       Провально-чёрные ночи вроде нынешней не нравились Андре. Самое яркое полнолуние не делало её светлее, наоборот — сгущало тени, вынуждая прислушиваться к каждому шороху. От таких ночей веяло первобытной опасностью, они были отмечены недобрым ожиданием. Всплывали в памяти слухи о власти полной луны не только над морем, но и над людьми.       Как-то раз Андре раз прочёл в газете, выроненной из рук лазутчика: в полнолуние полиция рекомендовала ввести комендантский час и ссылалась на учёных, доказавших-де повышение уровня насилия в соответствии с лунным циклом. Он позволил себе позлорадствовать — чем только люди не пытались оправдывать себя! — однако слова эти запомнил. Каждую ненавистную ночь, чёрную от теней и белую от отражённого света, он понимал: учёные были правы.       При всей своей развитости человек оставался животным. Андре Жид всё ещё человек.       Яркая низкая луна запуталась в ветвях. В её призрачном молочном свете Жид выглядел смертельно бледным. Серые глаза тускло сияли, точно у оборотня. Из-за своей хандры Анго больше обычного опасался этого зверя и вместе с тем уповал на его помощь.       Дыхание спёрло. В груди ныло. Из костяной клетки в такт сердечному ритму рвалось что-то тоскливое, дикое, пугающе необъятное. Анго стискивал руки, сдерживая нечто в границах своего тела и из этих же границ прогоняя несвоевременные мысли об эструсе. Он же мужчина! Да даже если… Какой, к чёрту… Не весна на дворе, чтобы думать о таком! Его логику не так-то просто было сбить с толку. Она утверждала, что при полной луне оборотни теряли свою мудрость; «он не поможет», говорила она.       Андре украдкой наблюдал за Сакагучи Анго. Лунный свет смягчил взгляд тёмных глаз; обычно собранный и цепкий, сейчас он был рассеянным и томным. Анго зябко поводил плечами. Руки его были спрятаны под плащом и сложены на груди. Время от времени в глубоких вздохах проявлялся тщательно маскируемый озноб.       — Уверен, что выдержишь дозор?       Анго сказал «да», но его реакции превращали ответ в неуверенное «да, наверное». От студёной росы одежда Андре неприятно отяжелела. Хотелось согреться, хотя бы на краткий миг оживить внутренности, превратившиеся в дрожавшую пустоту. Сакагучи, очевидно, желал того же самого. На этот случай в потайном кармане плаща был припрятан козырь.       — Отпей немного. Станет легче, — предложил Жид, протягивая потрёпанную фляжку, в каких обычно носили виски.       Тёплый металл слегка оживил окоченевшие пальцы. Анго предполагал, что во фляге находился крепкий чай либо простой кипяток, ведь коротать ночи без согрева уже не удавалось. Неповоротливый язык обожгло самогонным спиртом и горько-терпким вкусом каких-то ягод. Анго закашлялся.       — Что это? — севшим голосом спросил он.       — Настойка из рябины. Выменял у местных.       Под чужим неопределённым взглядом Жид, тронув языком горлышко фляги, тоже сделал глоток. Война изменила его понимание брезгливости. Скрывать это не планировалось даже из уважения к менталитету Сакагучи: не понравится увиденное — отведёт глаза. Анго продолжал смотреть, возмущённый и смущенный. Значит, хотел видеть.       Долгожданное ощущение тепла распространилось по телу змеистыми потоками. Анго сомневался в его причине: настойка, стыд или непрямой поцелуй? Коротко втянув воздух сквозь зубы, он невольно вздрогнул. Похожим трепетом отзывались в Анго прикосновения к плечу. Так ли горячи сейчас руки Андре Жида?       «Это всё полнолуние. Да… Полнолуние… Я вовсе не хочу этого», билось в мутном разуме Сакагучи.