Me and the Devil

Brandy Kills — Undressed

      Анго считал, что менеджеру необязательно погружаться в музыку с головой. Не разбираясь в фиоритурах и глиссандо, он удачно договаривался насчёт выступлений на разогреве. На организацию гастролей влияло далеко не знание различий между «LaFee» и «Black Sabbath». Какая разница, отличает ли Анго синти-поп от шугейза, а Сару Брайтман — от Тарьи Турунен, если в результате его работы подопечным хорошо заплатят?       Для Анго музыка в первую очередь оставалась индустрией. Вовлечённость — это чудесно, но отстранённость в его деле куда полезнее. Анго не был поверхностен, но и не уходил далеко в дебри.       С группой, носившей греческое название «Diathiki», Анго познакомился по наводке Мори-сана. Мори-сан описал их как коллектив перспективный и непростой, как раз по зубам Анго. Сложность, как оказалось, заключалась в вокалисте по имени Андре Жид. На первую же попытку дать совет относительно репертуара Жид дал новому менеджеру отпор. «Занимайся своим делом, cherie, а мы займёмся своим», сказал он. Никогда ещё Анго не чуял в чужом спокойствии настолько отчётливую насмешку. Его уважали, но восприняли как вторженца, пришедшего со своим уставом в чужой монастырь.       Критический взгляд на работу не удержал Анго от соблазна шагнуть за грань привычного. Он последовал за Жидом, за миражом его спины, исчезающей в эфире слепяще яркой сцены бара, за твёрдым намерением доказать, что на Анго можно положиться, и ребяческой жаждой заткнуть своевольного вокалиста за пояс.       Они встречались в модном офисе на Минато-Мирай. Постоянно созванивались и обсуждали звукозаписывающие студии, радиоротации, поездки на фестивали. До и после выступлений пересекались в пропахших сигаретами гримёрках баров. Однажды столкнулись на пирушке в стареньком пригородном доме — одновременно студии и обители клавишника-аранжировщика по прозвищу Лейтенант (Анго принял приглашение, чтобы укрепить свой авторитет в группе). Но когда же именно они стали действовать заодно? В какой момент Жид всё-таки принял его как равного? Когда Анго научился угадывать классическую тоску «Lacrimosa» и техно-агрессию «Blutengel»? Когда постиг различия между Торбеном Вендтом и Крисом Полем, между Анной-Варни Кантодеа и Тило Вольффом?       Ясно было одно: это случилось до того естественно, что Анго не заметил перехода от положения противника к положению друга. Он начал помогать сглаживать углы спорных композиций, оценивал попытки донести песней желаемый смысл и пройти цензуру. Постепенно Анго стал частым гостем на «базе» группы: вместе с Жидом корпел над текстами, оккупировав пропахшую карри крохотную кухоньку; перебирал пустые и полные пакеты со струнами; по просьбе Лейтенанта прятал от непослушного вокалиста сигареты. Он всё ещё напрягался струной, когда ловил на себе взгляды Жида. Всё ещё опасался выпивать в его компании что-нибудь серьёзнее кофе из жестяных банок, которым группа затаривалась в пугающих масштабах. Всё ещё был осторожен в беседах с ним, ожидая очередной подколки. Всё ещё не мог привыкнуть, что с ним общались так, будто не было никакой обидной фразы. Анго старался порадоваться приятному сотрудничеству, но временами думал о затишье перед бурей.       Жид владел то ли даром, то ли проклятием встраивать людей в своё окружение так, словно они были нотами, а он сам — композитором, создающим потрясающую полифонию в стиле Баха. Дзен-паук, создающий паутину из нот, тембров, сэмплов, цифровой магии секвенсоров. Нет, Жид не был психопатом или эгоистом. Настойчивым — да, в чём-то даже упрямым, однако с ним возможно было договориться. Жид производил впечатление адекватного, рационального, трезво мыслящего человека, хотя проницательный Анго замечал за ним налёт одержимости во всём, что касалось музыки. Не в первый раз Анго встречался с таким типом творческих личностей, однако Жид сильнее прочих внушал ему опасливый интерес и чуть-чуть благоговейной жути.       Такого, как Андре, трудно было привлечь выходками экзальтированных фанаток, гораздых на всякое ради внимания кумира. Андре был особенно не по душе такой китч, куда больше его интересовала прелесть повседневности — например, неприметный упорный менеджер, виртуозно трансформирующий нотные знаки в валютные. Анго был человеком искусства, пусть и несколько иного толка. Андре волей-неволей проникся к нему уважением за умение держать руку на переменчивом пульсе индустрии и быстро перестраиваться под её непредсказуемые виражи. Неброский внешне, Анго поражал железной волей и гибкостью. Только слепой мог не заметить его стремление стать группе новым товарищем. Андре слепым не был.       После встреч с Анго потребность высказаться захлёстывала Андре настоящим цунами. Волна новизны избавляла от унылого призрака стагнации, освежала разум, помогала с новыми силами взяться за творчество. Через призму опьянённости Анго виделся не таким уж и неброским. Его французский — размеренный, по-школьному безукоризненный и как бы настороженный — Андре посчитал прелестным в своей невинности. Созерцание черт его лица приближало к ответу на вопрос «почему всех так манит Азия?» Порой Андре посвящал строки зеленовато-карим глазам и золоту смуглой кожи в закатных лучах, ощущая себя попеременно средневековым рыцарем и сталкером.       Когда Анго знакомился с творчеством группы в первый раз, то сделал это бегло, сугубо для понимания того, что конкретно предстоит продавать. Тогда он слушал, не слышал. Анго по-настоящему заинтересовался после одного случая.       Всё было обычно в тот ветреный апрельский вечер. Анго задержался после зауряднейшей встречи: ждал такси, не желая добираться до станции по непогоде. Жид покинул компанию самым первым — пошёл готовить гитару для работы. В этот день он собирался заночевать у Лейтенанта, чтобы попытаться положить новые стихи на музыку. Спустя считанные минуты после окончания собрания в голову Анго пришла какая-то толковая идея, которую он захотел сразу же обговорить с Жидом.       Как обычно, Анго поднялся к комнатке на втором этаже — кладовую для инструментов и место для творческого уединения. Как обычно, в ожидании Лейтенанта Андре ради разминки играл на джазовый лад одну из знаменитых рок-баллад. Его досуг тоже был связан с музыкой: он увлекался аранжировками для популярных песен.       Всё было обычным: мелочь, задержавшая Анго; повод для несостоявшегося разговора; игра на гитаре. Всё, кроме разочарования и злого веселья в голосе Андре — будоражащего контраста с привычной бархатной усталостью. Всё, кроме стыда, залившего лицо Анго, словно он застал Андре за чем-то запретным или неприличным и ему самому это понравилось. Всё, кроме робкой мысли, от смелости которой разум Анго окутал горячий туман: «он может спеть так и для меня?»       Анго позорно сбежал в тот день, начисто позабыв, о чём хотел сказать. Позже он сердито укорял себя: как же так? куда исчезла непоколебимая стена отстранённости, зрелости и гордости? почему Анго чувствовал себя подростком-фанатом, который случайно столкнулся с кумиром на улице? Он злился на себя за трепетный восторг, сменивший обиду и зуд уязвлённого самолюбия. Злился на Андре, с подачи которого они сблизились. Злился на его песни, в которых вдруг проявились понятные Анго черты и образы. Анго пытался сохранить трезвую голову и вместе с тем понимал: началось его погружение в тёмные волны. Ему необходимо было слышать, что ещё Андре расскажет на музыкальном языке.       В тёмных волнах кое-что проявилось чётче.       Стоило понаблюдать за Жидом и увидеть, с каким упоением тот занимается своим делом — и к нему тянуло присоединиться. Другие участники рассказывали, что история группы началась с его энтузиазма. Анго понимал, чем именно они прониклись и почему за ним пошли. В манере, похожей на лавкрафтовские ужасы, Жид создавал оды главным чудовищам сего мира — людям. Он писал о наслаждении как об индульгенции, оправдывающей любой поступок и любую наклонность. Он писал об эскапизме — желании уйти от жизни в чужих шорах, от жизни по чужой инерции. Он писал о свободе одного, грозящей гибелью другому. Не проповедовал, не порицал — отдавал дань обыденности, рутинности, незаметности мрачного гедонизма.       Оставаясь неизменным во внешнем облике, сценических повадках и вокале, Андре между тем изменялся от песни к песне: то друг-собутыльник, то покровитель, то возлюбленный, то противник, то король, то раб. Он воплощал в себе своеобразную романтику группы, брутальную и не всем понятную. Хорошенько подумав, Анго пришёл к выводу, что внимание людей к музыке группы привлекалось не столько мелодикой изжившего себя жанра, сколько самим Андре — вернее, проникновенностью его вокала.       Андре связывал высокопарность лирики и современность звука в мрачную гармонию дарквэйва. Его баритон звучал точно из другой эпохи, из Ревущих Двадцатых — времён славы Луи Армстронга и Кэба Кэллоуэя. В нём ощущалось разбавленное влияние Дэйва Гаана. Он не блистал академической выправкой: хорошо поставленный и ровный, но отрывистый, он создавал впечатление нехватки воздуха и неуверенности в длинных нотах. И всё же… он будто бы резонировал в груди, вызывая неоднозначные впечатления. Каким бы неидеальным ни был его голос, Андре отлично с ним управлялся. Почему-то Анго приходили на ум ассоциации с кустарным оружием диких племён.       Желание узнать Андре поближе — как обычного человека, не как певца — обожгло Анго неприятным открытием: в общем-то, тот никогда и не прятал себя. Его характер, привычки, прошлое и настоящее в буквальном смысле находились у Анго под носом. Только он не был в них заинтересован. Благо, цепкая память помогала выудить необходимое из вороха случайно услышанных фраз и разговоров, давая повод вспомнить о преследованиях звёзд сталкерами.       Андре был родом из страны-колыбели готики, об устрашающей величественности он знал не понаслышке. С высветленными добела волосами он походил на альбиноса. Он носил разноцветные футболки с символикой музыкальных групп, а ради выступлений облачался в костюм викторианского стиля.       Он отличался нетривиальной фантазией; Анго понял это, когда случайно отыскивал его тайники для блоков «Mild Seven».       Он сочетал в себе умеренное протестанство и буддистские благовония, целеустремлённость и потерянность, отзывчивость и жёсткость. Он общался с множеством людей, у него были семья и друзья, однако в некоторых его песнях сквозила обособленность отшельника-наблюдателя.       Казалось, с самого рождения он существует в симбиозе с музыкой. Одно время Анго думалось, будто Андре принадлежал к рядам «зашоренных», не замечавших ничего и никого вокруг себя, кроме музыки, и только ей посвящавших свою жизнь. Ревнивые мысли удалось укротить, когда Андре начал решительно оставлять работу над текстом ради того, чтобы проводить Анго до станции.       Словно развёрнутая сеть, Андре улавливал вдохновение везде, в том числе и в чужом творчестве. По искажённым его наушниками мотивам Анго знакомился с эталонной роковостью «Lacuna Coil», синтетическим попом «Depeche Mode», католическими церковными песнопениями, калейдоскопом опер — вагнеровскими, русскими, итальянскими. Всё это узнавалось со слов самого Андре, тот не отказывал в ответах на вопрос «что слушаешь?»       Он был больше Адрианом Хейтсом, чем Александром Вельяновым.       Своей фанатичностью, в коей он знал меру, своим запахом запрещённых врачами сигарет, своими милосердием и жестокостью, интеллигентностью и простотой он нравился Анго.       Своим появлением Анго провоцировал Андре на сравнения и слова, до которых возможно было дойти лишь при специфическом влиянии со стороны. Нечто яростное и чувственное стало властвовать в строфах, написанных Андре. Дымная абстракция уступила перед чем-то томным и тёмным, легко узнаваемым. То были ненормальный магнетизм, жажда расколоть маски, преодолеть преграды приличий. Уважение больше не было простым уважением, к нему примешивалось что-то яркое, едкое, вырождавшееся в назойливые образы. Андре будто примерил на себя образ героя любовной лирики, не способного признаться в своих чувствах.       Пока Анго наивно считал дух сексуальной фрустрации попыткой привлечь молодую аудиторию, Андре терзался сомнениями. Как добиться его? Как дать знать о своей заинтересованности? Нужно ли вообще говорить об этом? А если да, то какими словами и какой музыкой до него это донести? Андре искал ответы в чужих песнях, с ними он беседовал, точно с друзьями. Они его успокаивали: «когда теряешься в ком-то, находишь себя». Они уверяли его: «ты знаешь, во что ввязываешься». Они подтолкнули к решению пойти ва-банк. В конце концов, Анго был достаточно умён, чтобы связать одно с другим.       Перед концертом, приуроченным к выпуску нового сингла, Андре отправил Анго в зал.       «Хочу видеть тебя перед собой. Ты должен услышать первую песню».       В клубе было душно, как в бане. Анго остановился у колонны на краю танцевальной зоны и смотрел на сцену поверх нечёткой толпы. Люди превратились в размытые чёрно-цветные волны, они колыхались в ритм вступившей музыке; пульсируя где-то в горле, сердце Анго вторило их острым пикам.       В памяти всплыло ощущение неправильности: «как ТЫ можешь кому-то нравиться?» Анго не сомневался в правильности своих догадок. Вот только кто он такой, чтобы ему посвящали песни? Не родственник, не друг, не продюсер, не знаменитый человек, даже не враг. Он просто… руки-помощники, руки кукловода. Даже власть, данная Мори, не могла исправить его титул невидимки. Анго не мог не думать о себе как о самозванце, получившем награду незаслуженно.       Глуповатое ожидание казни вместо триумфа едва не заглушило сильный голос Андре. Гулкость микрофона придавала ему лёгкую безликость, но Анго слышал его как надо. Он всё додумал до идеала и представил, что каждое слово, каждый жест, каждый взгляд были адресованы ему, даже если это было не так.       Андре был бесхитростен и честен в своих притязаниях. До непристойного честен.       «Я хочу увидеть тебя раздетым».       Не нужно иметь гениальный ум, чтобы разгадать суть, которую он желал передать. Анго хмурился, то и дело оттягивал ворот рубашки, поправлял очки. Спину холодило, а горло перехватывал жгучий, будто перец, стыд. «Когда всё закончится, найду его и двину; да как он до такого додумался; а если кто-то ещё догадается?» — роилось в голове Анго. Вместе с сердитой растерянностью мысли составляли навязчивый фон, из-за которого приходилось с усилием сосредотачиваться на песне. Несмотря на то, что своеобразное признание застало его врасплох, Анго хотел выслушать его от начала до конца. Он был возмущён и польщён.       Усиленный динамиками баритон, необычно чистый и бархатный сегодня, отдавался физически ощутимым болезненным восхищением. Даже стыд не мог его притупить. Тёмные волны погружали в гипнотическое состояние счастливого полусна, смывали раздражённость, подавляли чувство неправильности — обнажённая мечта, о которой пел ему Андре. Пока играла музыка, пока звучал его голос, Анго мог забыться. Для неумолимых непростых объяснений, борьбы между «так принято» и «так хочется», страха и отчаянной решимости — для всего этого время пока не пришло.