Me and the Devil

Darren Korb — Old Friends

      Андре остановился на перекрёстке, когда это произошло. Кто-то запрыгнул на сиденье позади него, и незнакомый требовательный голос перекрыл крики со стороны тротуара:       — Гони, Андре, гони!       И он погнал, едва загорелся зелёный огонь светофора. Полы пальто незваного пассажира захлопали на ветру; погони не было, однако Андре прибавил скорость и запетлял между неповоротливыми машинами. Равнодушно-вежливые голоса голограмм, людская суета, трескотня дронов, гудение гравицикла, хлопанье ткани — и растерянные короткие мысли, состоящие сплошь из вопросов — потонули в визге ветра.       Быстрее. Пусть движение помешает ему, пусть не позволит применить оружие, пусть застанет врасплох. Быстрее. Пусть заминка продлится ровно столько, сколько нужно, чтобы удалиться от заполненной камерами городской артерии в укромные закоулки, где светят забранные сеткой лампы-трубки.       Крутой вираж и резкое торможение чуть было не сбросили пассажира с сиденья. Он запоздало вскрикнул, всë же впечатываясь в пëструю от граффити стену — Андре сделал то, чего не сделала сила инерции. Вокруг серой радужки, слегка выбеливая картинку, зажëгся ободок сканера имплантов и софта.       — Я не чистильщик и не «хлопушка», — сказал парень, послушно утыкаясь в бетон. — Можете убедиться.       Андре бегло ощупал его, начав с распластанных рук, вдавливая пальцы туда, где могли обнаружиться уплотнения невидимых сканеру модификаций или следы зажигательной системы «хлопушки». Парень изредка вздрагивал, вздыхал, покусывал губы. Андре предпочитал думать, что это от волнения.       Он оказался чист. Угомонив настороженность, Андре смог разглядеть его — щуплого азиата с глазами, спрятанными за солнцезащитными зеркальными линзами, одетого в бежевое пальто с чужого плеча и растрёпанного после быстрой езды. Обычный мальчишка из кондо. Такие пачками дуреют от дешёвой наркоты, пополняют ряды пушечного мяса многочисленных группировок, притягивают неприятности попытками поиграть в крутого жокея и взломать базу данных с симстим-порно. Он вжимался в стену спиной. Отчего-то ему никак не удавалось перевести дыхание, а щëки пылали румянцем.       Опëршись руками на сиденье гравицикла, Андре с минуту смотрел на парня исподлобья, точно удав на кролика. Его лицо в свете ламп больше походило на гипсовую посмертную маску великого философа или писателя. Обманчиво вальяжный, он был готов сорваться с места, чтобы пресечь побег или нападение; гоночный комбинезон — не помеха для улучшенных рефлексов и имплантированного в предплечье клинка.       Из вороха вопросов, роившихся в голове, Андре выбрал самый конкретный и озвучил его глуховатым, безразличным голосом:       — Какого хрена, бродяга?       «Бродяга» говорил на японском, не сомневаясь, что его поймут. Такие важные птицы, как Андре, не выходят из дома без мультиязыкового микрософта за ухом.       — Мне светил штраф за антиобщественное поведение, и я…       — И ты в панике не понял, что садишься не в такси. Учти, за поездку ты всë равно заплатишь.       Не то чтобы Андре на самом деле было что-то нужно от него. Всего лишь превентивные меры: уж больно любили горячечные сопляки искать выгоду и удобство для себя в банальной вежливости.       — Я готов потратиться на вас вместо штрафа, — нервно облизнув губы и одëрнув лацканы пальто, сказал парень. — У меня есть деньги. И кое-что на примете, что могло бы сделать ваш день лучше, чем он был.       Повисла долгая угнетающая пауза, за время которой Андре решал, что в нëм сильнее: насмешка или подозрительность.       — Бродяга, ты либо слишком смелый, либо слишком пьяный, — наконец резюмировал он и развернулся к штурвалу гравицикла.       — Я не пьян! Просто… ну… впечатлëн вашим присутствием. Я знаю: вы — главарь «Серых Призраков».       От неприкрытой лести в его словах Андре поморщился.       — И?       — Простите?..       — И что с того, что я главарь?       — Я приглашаю вас пообедать! — выпалил парень, будто боялся, что его слов будет не слышно за включившимся двигателем.       Андре поднял взгляд от приборной панели и сощурился. Когда твоя рутина — гонки с такими же скучающими «фараонами», перестрелки и налëты, невинная авантюра вроде прогулки с незнакомцем может оказаться экзотикой и придать жизни больше вкуса, чем самая жесточайшая мясорубка. Сейчас Андре был свободен и успел заскучать, хотя выпал из кипевших на дне города-колодца дел совсем ненадолго. В перерывах между кровавой баней его одолевал ненавистный род скуки, который он резко называл «зажратостью».       Бич их века — не чума, не туберкулёз и не рак, а пресыщенность. Слишком много впечатлений. Слишком много доступного. Слишком много удовольствий.       Мальчишка решил побороться против этого Уробороса. Сам. Никто не тянул его за язык.       Для Андре такого ещё не делали.       — Ишь ты. — Кивком головы он подозвал парня к себе. — Что же, отвечай за свои слова. Пошевеливайся, не то уеду без тебя. Звать-то тебя как?       Он назвался Хейго.

***

      Вещающие на разных языках рекламы широких проспектов перебивали друг друга, словно базарные торговцы. Что-то звенело и рокотало. На обнесённых металлической сеткой спортивных площадках дети с визгом пинали мяч. В начале переулка говорили на русском, в середине — на английском, а в конце — на китайском, воскрешая в памяти строки мифа про Вавилонскую башню.       Город поднимался ввысь колодцами-блоками, сжимавшими небо в небольшие квадратные лоскуты; блоки скреплялись между собой перемычками автострад, пешеходных мостов и проводов. Воздух был спёртым от запахов вечно влажного бетона, побелки и какого-то химического сладковатого душка, а возле едален к терпкой мешанине примешивался кухонный чад. Вне зависимости от времени суток в блоках царил сумрак. Мелкие лужи в выбоинах асфальта не высыхали даже в летнюю жару. Вместо солнца людям светил неон, окрашивая их кожу в зелёный, синюшный, жёлтый и розоватый цвета. Цвета разложения. В мерцающем мёртвом свете поблёскивали металл и пластик имплантов и пустые глаза наркоманов.       Они кочевали от одного узла-перекрёстка к другому. Хейго вжимался в спину Андре, точно надеялся, что это сделает его невидимым. В дороге он молчал — слова всё равно снесло бы — и оживлялся во время остановок, пульсировавших на границе видимости Андре разноцветными точками. Адреса этих точек надиктовал Хейго.       Русская чайная.       Лапшичный закуток с пластиковыми стульями на тротуаре.       Более-менее приличное кафе, куда приходили отдохнуть после сделок в барах-притонах для молодняка.       Будто пересказывая заученный урок или услышанную от кого-то историю, Хейго говорил о склизкой от соли весне в пустынях, цветении бамбука и крестовых походах детей — о том, что совсем не интересует людей его круга, но что могло бы заинтересовать человека с богатым опытом странствий. Лишь однажды он обмолвился на «приземлённую» тему — о каких-то самоубийцах, с большой выдумкой укравших конструкт Дикси Флэтлайна.       Рядом с ним приевшаяся Андре еда казалась вкуснее. Лапша больше не ощущалась как поделка из пластилина, замоченная в солëной воде. Вареники перестали чувствоваться сладким картоном. Порошковый сок обдавал рот почти настоящим вкусом фруктов.       Хейго руководствовался необъяснимым чутьём — не иначе как пробуждённым страхом за свою шкуру — и умудрялся выбирать угощения, которые Андре нравились. Он улыбался сдержанно и мягко, как мог бы улыбаться другу; в его искренность хотелось верить, несмотря на нечитаемый взгляд. Молчаливость Андре нисколько его не смущала, словно была обыденностью. Казалось, ему не нужны были слова, чтобы знать, о чём Андре думает и что чувствует.       Всë это было так странно, обескураживающе и беспокойно для того, кто несколько лет жил в узкой, тесной клетке из отношений «наниматель-исполнитель» и «главарь самых лютых головорезов». Усыпление бдительности, попытка втереться в доверие — вот что было привычно, но привычное никак не вязалось с происходящим. Оно выглядело как… Андре резко обрывал себя, не позволяя впускать в разум то самое слово. Слово, способное сделать его уязвимым. Слово, заставившее бы цепляться за полужизнь.       Бесконечная бойня стала для Андре способом убежать от самого себя, от желания жить и желания прекратить страдания. Когда-то давно он наполовину омертвел. Последние ошмëтки человечности он загнал в самый дальний уголок сознания, откуда теперь они неудержимо рвались. Лëгкая тревога и нервное, почему-то радостное возбуждение точили Андре, разрывали пополам, поднимались и опадали подобием наркотического опьянения. Давно позабытое чувство скребло в груди и обдавало затылок мерзким, пульсирующим, чередующимся с ноющей болью холодком. Смятение. Это точно было оно. Андре отмалчивался, чтобы этого не выдать.       Давно в нëм не нуждались как в собеседнике… как в человеке.       Наконец количество навигационных меток сократилось до одной.       — Обещают ясный вечер, — подняв голову к лоскуту светлеющего неба, произнëс Хейго. — Полагаю, вам понравится ужин с красивым видом на Вавилон. Хотите, я поведу?       Уложив коробку с хот-догами между пачками боеприпасов для игломëта и аптечкой, Андре закрыл багажник и отстранëнно заметил, что потерял счëт времени.       — Я сам. Говори, куда ехать.       С недостроенной развязки между блоками город выглядел то ли гигантской компьютерной платой, то ли текстурой из геометрических фигур, уползающей за горизонт. Угловатые волны из бетона блестели в закатных лучах россыпью напоминавших чешую стëкол.       Они сидели на краю дороги, свесив ноги в пустоту, и доедали хот-доги. Не то случайно, не то намеренно рука Хейго — тëплая, как последний свет солнца — опустилась на асфальт рядом с рукой Андре. Пальцы подрагивали, желая прикоснуться и сдерживаясь.       Почему? Почему на перекрëстке он назвал Андре по имени? Почему оставался рядом весь день? Почему вëл себя так, словно их что-то связывало? Почему чудилось, будто прямо сейчас он подбирал какие-то важные слова?       — Я хотел бы сделать для вас больше…       — Ты превратил этот день в чëрт знает что, бродяга, — перебив Хейго, Андре крепко пожал ему руку. — Но я принимаю твою оплату.