Me and the Devil

Powerwolf — Cardinal Sin

Слишком многим руки для объятия Ты раскинешь по концам креста. © Борис Пастернак, «Магдалина»       «Ты грешен, но я проявлю к тебе сострадание. Как наместник Господа на земле, я очищу твою душу. Взамен ты будешь служить мне и исполнять любые мои приказы. Любые».       Он говорил о милосердии холодным ровным голосом. Речи его были ангельскими, но звучали как искушение. Он застыл за порогом темницы, в своих одеждах похожий на облитое кровью мраморное изваяние, и только в глазах мерцали живые искры — отражение факела, освещавшего приговорённого к казни узника.       Андре — оцепеневший от голода, обессилевший без своей цели, — чуть было не принял пришельца в красном за бредовое видение.       «Стань моим, и обретёшь шанс на более достойную смерть. Ты ведь этого искал».       Тёмные блестящие пятна-глаза на светлом лице — первое, что он увидел — врезались в память Андре. Едва взглянув в них, не успев озвучить согласия, он уже получил тавро раба.       Всё как при появлении на свет.       Всё — да не всё: младенец не знает, какой путь ему предстоит пройти и какой смерти он хотел бы. Андре знал. Ради этого следовало пожить ещё немного. Ради этого не зазорно было продать свободу, клинок и дар.       «От языка к языку, от народа к народу вера изменяется. Моё предназначение — обратить в ту веру, которую я несу. Там, где не помогут слова и подкуп, проповедовать станет твой меч, мой святой рыцарь».       Прокаленный жаром милости Господней, презренный преступник переплавился в часть личной гвардии молодого кардинала.

***

      В полумраке за решётчатой перегородкой исповедальни Андре различил размытое кроваво-белёсое пятно кардинальских одежд. Его самого, должно быть, вовсе не видно из-за чёрной сутаны послушника. От Андре остался один голос — спокойный, твёрдый, немного усталый. Именно он сейчас важен.       — Тот, кто роптал на вас, — заговорил Андре, — замолк навсегда. Я принёс головы, как вы велели. Он и его соратники.       — Где они? — спросили его глухо.       — Ждут вас возле костра.       — Хорошо. Расскажи мне всё.       Анго не удивлялся чудесам, не сожалел о жестокости. Пока Андре не узнал нового господина поближе, его задевало за живое пресыщенное равнодушие. Оно роднило Анго с Богом и отдаляло от смертных. Однако спустя время на Андре снизошло откровение: с принятием сана человечность Анго никуда не делась, просто он научился хорошо скрывать её.       В свете нового знания под напускным бесстрастием понемногу обнажилась приязнь кардинала к убийствам во имя своей чести. Анго не удивлялся, не сожалел — он наслаждался сведением счётов. Вопреки законам церкви, он не отринул мирскую жизнь, никого не забыл, никого не простил.       Зауряднейшая и презанятная из всех Божьих тварей, когда-либо встреченных Андре.       — Когда я пришёл, переодетый в слугу, — начал Андре свой доклад, — они пили и сплетничали о вас. Я позволил им исповедаться перед смертью. Они говорили, как мастерски вы умеете стелиться под стариков. Мечтали, что бы сделали с вами. Воображали вас под Танедой, или под Мори, или под обоими сразу.       За перегородкой неопределённо хмыкнули.       — А что же ты об этом думаешь?       — Думаю, власть вам к лицу. Я вижу, как вам нравится видеть моё повиновение. Вы выглядите довольным, когда седлаете мои бёдра и чувствуете, как я сдерживаюсь по вашему приказу. Вы улыбаетесь, двигаясь так, как сами того хотите. Вряд ли Мори или Танеда позволили бы вам такое.       — Ты тоже представлял меня с ними?       — Да. Ещё я представлял вас свергнутым, отданным на потеху толпе. Поруганным. Испуганным.       Андре вдруг вспомнил день, когда впервые столкнулся подобной фантазией. Её появление совпало с одним из первых очищений.       Была Пасха. После службы Анго — страстный морок в пурпурных одеждах — увлёк Андре в потайные ходы собора. Голову кружило от голода. Их преследовали запахи цветов, ладана и пота. За толстой стеной играли на органе. Анго старался не шуметь и утыкался в плечо Андре, чтобы приглушить стон укусом. Скомканный подол сутаны — зацелованный благоговейными прихожанами, а теперь бесстыдно задранный чуть ли не до самой груди — всё норовил опуститься. Андре раздражало многослойное облачение. Он был резок, тороплив и не остановился по требованию Анго, за что получил пощёчину.       — Многие пожелали бы овладеть вами, — продолжал Андре. — Вы смогли бы испытать, насколько безумно люди любят вас и Бога в вашем лице. Безумно и жестоко.       Любовь не удержит прихожан в узде так же хорошо, как страх — вот во что он верил. Любовь — неподходящее оружие для подчинения, она изменчива. Однажды оступившись, рискуешь быть разорванным на куски ненавистниками из рядов вчерашних обожателей.       Впрочем, подобные убеждения не мешали Андре искать очищения в унизительной любви к всесильному фантому.       Голос Анго зазвучал проникновеннее. Верный признак, что услышанное ему нравилось. Даже слишком. Он был уверен в силе своих паучьих сетей и личных убийц. Оттого в словах Андре ему слышалась не угроза, а нечто другое. Будоражащее.       — Продолжай. Ты ещё не закончил. Как они умерли?       — Весело. Я подождал, пока они захмелеют. Устроил пожар. Началась суматоха. Они выли от страха сгореть или задохнуться, но я перерезал их раньше. Слухи говорят, что они перегрызлись между собой.       Анго остался доволен.       — Ты совершил благое дело во имя Господа, — произнёс он. Если бы Андре знал его хуже, то решил бы, что мягкий тон успокаивает муки его совести. Скрипнуло дерево, и голос кардинала послышался снаружи исповедальни. — Идём. Укажем же нечестивцам путь в геену огненную, где им и место.       От возможности попасться на кощунстве тем, кто мог вынести его на суд народа, Анго оберегал себя с дьявольской хитростью. Особые знаки в виде зажжённого тайного фонаря — «не беспокоить». Особые закоулки да покои, до которых мог добраться не всякий прислужник. Внутри обители кардинала Андре ловил себя на мыслях об улье-лабиринте.       В отличие от Андре, Анго было, что терять. На кону стояла его жизнь. Церковь хранила свои постыдные тайны за семью печатями и на многое закрывала глаза, оплетённая круговой порукой. Случись правде о пристрастиях кардинала выплыть наружу — и церковь безжалостно спрячет концы в воду, оставив Анго один на один с разъярённой паствой.       Как и в случае с зацикленностью на Господней любви, Андре прикинулся ему преданным сподвижником. Осторожность всегда к месту.       Они вышли в один из уединённых внутренних двориков. В центре него, на каменной площадке, вместо задвинутой под галерею статуи ангела был разложен костёр. Кто-то из служек подвесил мешок с головами на сложенные в молитвенном жесте руки статуи.       Анго велел разжечь огонь. Лицо его сохраняло смиренно-строгое и слегка надменное выражение. По благочестивой маске сложно было понять, что он чувствует. Андре старался присматриваться к его глазам — тёмным из-за сумрака соборов, с томной поволокой. Он явственно увидел вспыхнувшее дёгтем злорадное торжество, прежде чем яркий отблеск настоящего пламени отразился в круглых стёклах очков.       — Вы жестоки, — заметил Андре, вынимая из мешка одну из голов, — а на мессе говорили, что Господь любит каждого. Вы должны следовать его примеру.       — Не тревожься о каждом, это мой крест. Побеспокойся лучше о себе.       Заложив за спину руки, Андре безучастно наблюдал, как кардинал уродует головы врагов кинжалом и швыряет их в костёр. В его понимании Анго имел много общего с сорокопутом, певчей птахой с повадками хищника: за безобидной наружностью таились холодная свирепость и расчётливость. Эта его черта нравилась Андре. Она их уравнивала.       — Почему ты прячешь руки? — неожиданно спросил Анго. — На них давно нет крови.       В наступившей тишине шипело и потрескивало пламя. Андре не сразу нашёлся с ответом, а когда нашёлся, заговорить ему так и не дали.       — Слушай мой приказ: я хочу почувствовать твои руки на себе. Освободи свою ярость. Я заставлю её стать любовью. Так и только так ты очистишься.       Анго очищал душу, с помпой принося себя в бутафорскую жертву. «Вещи, грязные в глазах других людей, в нашей вере служат символом набожности» — таково было первое наставление от него. Анго вбирал грехи Андре через жёсткие поцелуи, укусы и семя; выжигал верёвками, воском свечей, своим телом — раскалённым, с жгучим холодом в кончиках пальцев; отмаливал протяжными выдохами и трепетом в голосе.       Его вольное служение Богу нарушало все запреты — и следовало всем догмам, заповедям, Новым и Старым заветам. Подвешенность между падением и возвышением завораживала до такой степени, что Андре чаще всего оставлял разгромные едкие вопросы при себе и любовался ею молча.       — Что же ты медлишь? Смелее. Будь Господу неугодна твоя страсть, её не существовало бы.       — А как же соблазны? — не сдержался Андре. — Как же грехи? Неужто они угодны Всевышнему?       — Слишком много вопросов, — остановил его Анго. Он снял очки, спрятал их в складках одеяния и улыбнулся с нервным лукавством: — Но тебе не нужны ответы, верно? Я знаю, что тебе нужно.       Анго целовал первым — призывно, томно, с затаённой страстью. Как человек верующий, Анго был приверженцем томительных ритуалов. Хоть и не мог больше ждать, всё же правила соблюдал. Обходиться с собой грубо, мять и давить ради спешного излияния похоти, точно уличную девку, он не дозволял. «Любовь может быть и пылкой, и вдумчивой» — такому завету он следовал.       Но как можно не терять терпение, если Анго по долгу службы вечно закутан во множество дорогих тряпок?       Медля в насмешку, Андре оттянул жёсткую границу римского воротника. Анго глубоко вздохнул — будто этого и дожидался, будто возможность дышать как следует появлялась лишь когда они встречались. Иллюзия, достойная восхищения. Восхищался Андре непристойно: до ноющей тяжести в паху.       Упавшие к ногам одежды несли на себе гнет церковной прохлады, не сумевшей обуздать разгорячённые тела. Тепло костра и майской ночи окончательно избавило от призрачной скованности.       Андре машинально склонил голову, ощутив плотно притеревшийся к загривку пояс, сложенный петлёй. Края пояса Анго наматывал на кулак и тянул на себя, когда приходило время для безмолвных команд «действуй» или «быстрее».       Обнажённой спиной Анго прижался к груди Андре — до того тесно, что чужая дрожь казалась собственной. Он поводил плечами, дразнил самого себя, шало улыбался. Впервые Анго позволял видеть себя нетерпеливым, раззадоренным, простым смертным.       К нему, живому и жадному до ласки, нестерпимо хотелось притронуться.       Анго привык к другому. К холёному, изнеженному, на ощупь схожему с тёплым пергаментом священных книг, не державшему ничего тяжелее кадила. К шёлковому и пресному. Андре же огрубевший, сухой, жёсткий до кончиков пальцев. Незнакомый. Яростный.       От обжигающей новизны и беспорядочных поглаживаний Анго судорожно втягивал воздух сквозь стиснутые зубы. Для него будто бы не существовало вони горящей плоти. Личный триумф так пьянил его, что смрад казался ароматом туберозы, сладковатым и густым.       У Андре перехватывало дыхание. Виной тому был Анго.       «Действуй».       В ответ на давление пояса Андре незаметным движением спустил чётки, обвивавшие запястье, на ладонь. Он научился подгадывать, когда мог позволить себе вольность — взбунтоваться, ненадолго перехватить власть, вынудить Анго податься бёдрами навстречу мучительно-сладостному соприкосновению. Не по собственному велению, а по желанию Андре. За подобные дерзости Андре редко получал нечто серьёзнее смазанного укуса. Его грозному господину становилось попросту не до наказаний или поощрений.       Едва тёплые бусины чёток заскользили по налитому кровью члену, Анго вцепился в руки Андре. Пусть тело Анго тщедушно, зато руки — сильные, властные, чуткие: они удерживали Андре коленопреклонённым, они ласкали так, что у того темнело в глазах, и они же отрезвляли ударом.       Напряжённые прохладные пальцы ослабевали всякий раз, когда Анго прошивало обманчиво медлительным импульсом удовольствия. Андре улавливал каждую возбуждающую слабину, не осознавая, зачем это делает. Он повиновался инстинкту более древнему, чем религия холодного рассудка. Он ждал, когда эти пальцы…       Пояс слабо дёрнулся, с коротким жжением проехавшись по шее Андре. Спонтанное напоминание, чьей именно страсти следует подчиняться. Анго нравилось ненавязчиво указывать, что Андре — живой инструмент и поэтому находится при кардинале.       «Быстрее, быстрее».       Объятиями Андре не давал Анго развернуться к себе лицом. Мешая заполучить ещё один полупоцелуй-полуукус, удерживал его за подбородок. Андре не страшился епитимьи за своё бунтарство — он сам был богом. Это к нему взывал Анго, его любил и на его любовь уповал. Это он оберегал Анго, держал на ослабших ногах и не позволял упасть. Он и только он мог разрешить от бремени страсти — либо оставить наедине с этим едким грузом.       «Да не будет у тебя других богов, кроме меня».       Запрокинув голову, Анго неосторожно подставился под поцелуи. В привкусе его кожи мерещился мёд, будто Андре приникал губами к запретному плоду. Целовать шею с родинкой-червоточиной он мог хоть до второго пришествия. Он хотел бесконечно чувствовать вибрирующую напряжённость и собственный отклик на неё. Он помнил обволакивающее живое давление. Жажда опять испытать это туманила его разум.       Неплотно сжатые бёдра Анго приняли его — и тут же тесно сомкнулись. Прикрыв глаза, Андре окунулся с головой в колкие, но приятные волны. К чёрту Райский сад! Обоюдные ласки с падшим ангелом — вот лучшая награда за «благое» дело.       Частое тяжёлое дыхание прерывалось тихими стонами, подрагивающими от тщетных попыток сдержать их.       — Боже… Ох, Боже…       Нетвёрдый голос доносился до Андре как сквозь плотную пелену. Тягучий смоляной грех, кипевший внутри, оглушал почти змеиным шипением. Больше кожей, чем слухом, Андре ощущал гулкий частый пульс. Это стучало его сердце. Это Анго содрогался от движений его рук и бёдер. Это звучало в них обоих. Нараставший ритм близился к крещендо. Перерождался в быстрый мощный поток.       Всё снесёт. Всё разрушит. Всё очистит.