Me and the Devil

Hans Zimmer & Lorne Balfe — Norah

      Когда до лаза осталось всего ничего, Анго невольно ускорил шаг. На тёмной, узкой лестнице ему делалось неуютно, и он стремился побыстрее её покинуть. За последнее время Анго частенько поднимался по ступеням, укреплённым посеревшими от времени досками, к площадке на вершине кампанилы, но всё не мог избавиться от тревожных мыслей. Ему мерещилось, что башня не так крепка, как кажется. Вот-вот ступень провалится под ногой — обязательно насквозь (почему-то паранойя игнорировала искрошенный камень под деревом). Вот-вот башня начнёт беззвучно оплывать или заваливаться, пока ни о чём не подозревающий человек лезет на вершину.       Из стылых недр кампанилы, освещённых тактическим фонариком, Анго выбирался так, будто от этого зависела его жизнь. Вот и сейчас он не изменил себе, буквально выпрыгнув на крышу и на миг ослепнув от солнца. Только вместо грубо сколоченного настила его руки натолкнулись на горячую, живую, слегка липкую от пота преграду. Раздался звук глухого удара по дереву.       Преграда цыкнула и сказала голосом Андре, подразумевая насмешку, но не выдавая её интонацией:       — Положил таки на лопатки.       — Сам положился, — огрызнулся Анго, поправляя очки и рефлекторно оборачиваясь: не застукают ли?       Перед глазами едва растаяли зелёные круги, когда Анго наконец заметил, в каком двусмысленном положении оказался. Андре, крепко державший его за бёдра, лежал на предусмотрительно подстеленном плаще. Он был голым по пояс — майка заменяла бандану. Казалось, что в очередной раз, скуки ради, ему вздумалось проверить границы чужой стыдливости.       — О, да ты провидец.       — Ты меня только за этим позвал? — Анго мстительно стиснул его грудь. — По колкостям соскучился?       — Побудь со мной, — Андре ослабил хватку. — Я паёк взял на двоих.       Анго слез с него и сел поодаль, повернувшись спиной к чёрному прямоугольнику лаза. Меньше всего он хотел сейчас вспоминать о подъёме, думать о спуске, заново переживать ощущение тугого, стылого узла беспричинной тревоги в животе.       — … хочешь? — пробилось сквозь пелену мрачных образов.       Между предчувствием катастрофы и катастрофой во плоти Анго выбрал второе и ухватился за разговор, как за спасительный канат — к свету, к теплу, к покою. По крайней мере, он мог хотя бы примерно предположить, что Андре может выдумать в следующий момент.       — Что?       — Пить хочешь?       — Да, спасибо.       Захрустев под пальцами, помятая пластиковая бутылка напомнила Анго о ледяных глыбах — будущей стружке для какигори. Свой ключевой холод бутылка давно растеряла: вода в ней нагрелась за день и слабо отдавала болиголовом.       — Что дальше? — спросил Анго; лишь бы не молчать.       — А теперь посмотри. Не бойся, я тебя держу.       Почувствовав руки Андре поверх своих, ощутив спиной и затылком его горячее присутствие, Анго усмехнулся: теперь надёжно заземлён. Считая, что не увидит ничего нового в набившем оскомину пейзаже, он глянул вниз.       И прозрел.       Кампанила-колокольня стояла на краю заброшенной деревеньки — хутора, как называл её Андре. Время превратило хутор в мешанину из провалившихся крыш, останков стен, одичавших палисадников, зарослей крапивы и полыни. Кое-где в бурьяне взгляд Анго отыскивал покосившиеся столбы печных труб, которым гнёзда аистов придавали сходство с причудливыми грибами. Время от времени аисты нестройным хором стучали клювами, точно отзывались эхом на удары молотков.       С высоты хутор показался Анго гигантским полотном неизвестного и очень талантливого художника-пуантилиста.       А за хаосом цветочных пятен, отгородившись невидимой с этого края хутора заболоченной балкой, раскинулась степь. Её разнотравье ещё не успело выгореть на солнце до полумёртвой соломы. Переливаясь от жёлтого к зелёному, степь постепенно бледнела, превращалась в лёгкую дымку и смешивалась с горизонтом, наливавшимся закатным золотом.       — Красиво.       — Смотри, раз красиво. Спешить некуда.       Хотя одержимость идеей смерти в бою делала Андре опасным, но вне боёв не было лучшей компании для любования декадансом, чем он. Устроив голову на его плече, Анго наблюдал, как всепоглощающая Природа сплеталась с всепоглощающим Временем. Союз древних, могучих титанов был не так ясно заметен в покинутых особняках Европы или в разваливающихся дворцах Востока, но здесь, в умершей деревне… Это зрелище Анго окрестил бы самым прекрасным распадом.       Многоголосое птичье пение, среди которого удавалось различить только жаворонка да перепела, звучало одновременно как отпевание и как пасхальный гимн.       Тёплый ветер доносил до башни запахи шалфея, земли и стоячей воды. Анго лениво размышлял над тем, что этот густой и дурманящий аромат, должно быть, принадлежал выцветающей перед закатом синеве. Почти что «Blue Curacao».       Анго прикрыл глаза буквально на минуту. Время точно замедлило свой ход, застыло в точке покоя, вне тягостных раздумий и приказов начальства. Спокойно. Как же спокойно…