Me and the Devil

Moby — Walk with Me

      Андре называет глаза Анго «совиными»; они не то, чем кажутся. А кажутся они провалами в ночное небо — вечное, стылое, хранящее в неведомых глубинах множество секретов. Привычка Анго очеловечивать внешность очками усиливает впечатление, будто смотришь сквозь окна в бархатную, непроницаемую мглу.       Но чернота эта мнимая.       Электрические лампочки, голод или интересный разговор зажигают в радужке красновато-карие отблески. Такую игру света в книгах называют «зловещей». Андре с книгами не соглашается: она прекрасна хотя бы тем, что из раза в раз отзывается в памяти чем-то новым — отсветами артиллерийских залпов, лавой в жерле полуспящего вулкана, осенними закатами. Особой прелестью было застать внутренний огонь до того, как Анго спрячет его за густыми ресницами, прикрыв глаза в напускной утомлённости.       Налёт чего-то птичьего Андре видит во всём облике Анго.       Покатые плечи, напряжённые в предчувствии полёта. Острые лопатки. Большие глаза. Худощавость. Узкие ладони в росчерках тёмных вен обманывают хрупкостью костей и тонкостью светло-бронзовой кожи. Андре не обманывался — помнил нечеловеческую силу рук и ног, когтей и клыков. Элегантность придавала оттенок смелой пьесы самым кровавым его расправам. Таковых было немного — Анго не любит переводить еду ради фарса и соблюдает чистоплотность, — зато все они были образчиком зверств во имя запугивания.       Двигается Анго тоже по-совиному бесшумно и стремительно.       Вообще, сравнение вампира с хищной птицей приходило в голову Андре с самой первой встречи. Той мартовской ночью, когда пришла оттепель, у него на глазах Анго растерзал незадачливого мародёра. Он камнем пал со стропил заброшенного особняка. Капля живой тьмы поглотила каплю крови, и даже мельчайшие брызги не замарали слежавшийся снег. Мародёр не успел понять, что произошло.       Сколько Андре ни напрягал глаза, рассмотреть вампира ему не удавалось: магия позволяла видеть лишь бесформенный чёрный силуэт с багровыми точками зрачков. Пристальный, изучающий взгляд точно прожигал насквозь разум и душу, препарировал, постигал содержимое. Стать второй иссушенной мумией Андре не боялся: он пришёл за другим. И вампир наверняка об этом уже знал.       Андре не спешил убегать. Вампир не спешил превращать убийство в двойное. Вдруг он вздохнул, чему-то сокрушаясь, и спросил:       — Тебе тоже нужны сокровища?       Не будь Андре солдатом в прошлом, не смог бы и звука издать. Однако ему не впервой было перебарывать себя и говорить перед лицом смерти. Он заговорил негромко, глухо и твёрдо — будничным своим тоном.       — Да. Я прошу твоих знаний.       Одним скользящим шагом, словно перепорхнув, вампир покрыл расстояние между ними и замер поодаль. Пары шагов подчас достаточно, чтобы успеть себя защитить. Андре не брал с собой ничего серебряного — решил показать уважение, — но вампир бдительности не терял и свои силы не переоценивал. Это было правильно. Андре тоже поступил бы так.       — Знания достаются непростой ценой. Можешь ли ты предложить мне что-то равное им взамен?       В строгом, монотонном и вкрадчивом голосе вампира не было ни сверхъестественного магнетизма, ни сиренских чар. Хватало едва заметного нажима, который память Андре накрепко связала с проблеском лезвия, чтобы повиноваться ему. Послушание с ножом у горла. Оно вызывало у Андре ответный — возмущённый — стальной блеск в глазах. Пришлось уговаривать себя — «потерпи, это ненадолго», — чтобы не испортить почтительность слов.       — Я стану беречь твою нежизнь днём.       — Где гарантии, что ты сам меня не убьёшь?       — Я готов заключить вексель. Охрана, кровь и информация, если потребуется.       Неопределённо хмыкнув, вампир вынес для Андре окончательный вердикт и с неуловимой быстротой вернулся на чердак, служивший спальней и наблюдательным пунктом.       — Самонадеянный смертный… Ты не двужильный. Не бери на себя слишком много. Я посмотрю, что ты можешь. Тогда и поговорим.       Безобидный облик интеллигента с усталым взглядом Анго показал не сразу. Он жил на свете достаточно долго, чтобы осмотрительность и недоверчивость стали ему верными стражами.       Какое-то время Андре показывал, на что способен. По-человечески, по-солдатски, как умел: патрулировал окрестности, прислушивался к слухам, манипулировал ими и пускал по ложному следу. Порой помогал избавляться от тел нападавших.       Наитие подсказывало ему — Анго обо всём узнает, всё учтёт, всё запомнит.       Так проходили дни.       Потеплевшие к концу апреля ночи Андре начал коротать в нише за полуразрушенной статуей, словно ожидающий команды пёс: «если что-то понадобится, я здесь». Он не видел разницы между камнем и деревянными нарами, которые в ночлежке «кроватями» называли разве что в шутку. Ну, может, одно различие было: стены особняка дышали ещё отрезвляющей стылостью зимы, а не пропитавшим ночлежку духом les miserables — грязным бельём, кухней и ещё чем-то неясным, трясинным, вызывавшим тяжесть в груди и тоскливое бессилие. В полночь невидимая рука с мягкой настойчивостью выпихивала Андре из ниши. Из скопившихся под крышей сумерек, вороша в памяти обрывки сюжетов из Библии, доносилось: «шёл бы ты спать».       Единственным, чем Анго давал о себе знать долгое время, была эта фраза. На попытки завести беседу он не откликался. Не показывался на глаза до тех пор, пока не убедился в искренности и непоколебимости намерений Андре.       Обещанный месяцами ранее разговор произвёл эффект разорвавшейся бомбы. По крайней мере, Андре ощутил себя сапёром на разминировании, услышав:       — Твой дом не там, куда ты уходишь.       Что это — завуалированное предложение пообщаться, Андре осмыслил через минуту и укорил себя за медлительность.       — Поэтому ты постоянно говоришь «шёл бы ты спать» и ни разу «шёл бы ты домой»?       — Да. Прежде чем ты начнёшь слушать меня, я хочу послушать тебя.       — О чём мне говорить?       — Выбирай сам.       Без труда бросавшийся резкими и честными словами, Андре не привык так же легко снимать покровы — или всё же бинты? — со своих тайн. О прошлом он говорил косно, коротко: война — предательство — побег на дно, где вряд ли найдут — гнетущее чувство ненужности.       Анго слушал внимательно, не перебивал. Изредка молчаливыми кивками он подталкивал к продолжению, когда передышка Андре затягивалась до неловкой паузы. Не желая спугнуть настроение на исповедь, он избегал долгих взглядов и из чувства такта предпочитал смотреть на кусок неба в прорехе крыши, по-особенному звёздного в августе — настолько, что звёзды не выдерживали толчеи и падали.       Лунное сияние высветляло его кожу до бледности мрамора. Он неподвижно сидел на обломке колонны, будто из неё же выточенный, положив ногу на ногу. Андре не мог отделаться от похожести Анго на памятник какой-нибудь одиозной личности — писателя, например, или философа, или журналиста вроде Виктора Нуара… Красивый и неживой. Живые люди так не замирают. В позе Анго, в повороте его головы, в отсутствии движений мерещилось что-то хищническое. В уголках губ, заманчиво сверкая, застыли капельки крови. Сперва Андре протянул руку, чтобы стереть их, но воспоминание о другой капле заставило его спросить:       — Могу я прикоснуться к тебе?       — Ты торопишься, — Анго покачал головой. — Не сейчас. Может быть, позже.       «Позже» настало в туманное утро октября, когда Андре впервые сохранил спокойный сон вампира. Он доказал: никто не защитит от человека лучше человека.       Как выяснилось потом, сюжет нападений от города к городу не отличался разнообразием. Наслушавшись басен о несметных богатствах вампира-одиночки, пущенных неизвестно кем, любители лёгкой наживы рыскали по подходящим укрытиям. А когда всё-таки попадали пальцем в небо и натыкались на вампира, то вместо мифических сокровищ находили лишь увечья или смерть. Андре стал исключением из правил, но он и искал не грабежа, но сотрудничества.       Проснувшись и узнав о произошедшем, Анго недовольно заметил:       — Они стали приходить чаще.       В том, что теперь он захочет перебраться в другое место, сомнений не оставалось. Из опасений не найти Анго во второй раз — вампиры мастерски заметали следы, когда этого хотели, — Андре предложил ему помощь: пройтись по городу вместе на случай, если где-то вампиру понадобится приглашение.       Анго недолго думал над согласием. Обратившись в летучую мышь, он устроился во внутреннем кармане наглухо застёгнутой куртки. Время от времени Андре украдкой касался кармана, проверяя, не потерялась ли драгоценная ноша — до того тихой и лёгкой она была. Тогда в его голове на грани слышимости мягко переливался смех Анго.       Общались они мысленно.       Андре мог забыть название города, но не его соседство с морем. Напоминало об этом, как ни странно, не море само по себе — стена воды, поднимавшаяся к горизонту выцветшей занавесью и грозно зашумевшая водой да камнем с наступлением осени. Все здания здесь, от мала до велика, походили на корабли: яхты, бриги, катера, джонки, сухогрузы, клиперы… Что-то без конца открывалось, закрывалось, переезжало, расширялось, перекрашивалось, ремонтировалось. В кипучей деятельности создавалось впечатление, будто на место одного корабля пришёл другой. Непостоянство — вот что делало порт портом.       У гостиницы был вид океанского лайнера, носом взрезавшего широкий проспект на более узкие ленты улиц.       «Стой. Зайди в тот отель и скажи, что хочешь видеть месье Танеду».       «А меня оттуда не выгонят?»       «Не выгонят. У тебя мой запах».       Выгнать не выгнали, но кровь попортили.       Просьба Анго — «пожалуйста, дождись меня» — пригвоздила Андре к дорогому кожаному дивану. Оттуда он сверлил администратора ответным пронзительным взглядом и мозолил всем глаза своим диссонансом. Ему не нравился холёный и холодный, несмотря на золотистый цвет стен, холл гостиницы. Служащие косились на Андре, как на попавшего во дворец нищего, однако прогнать не решались. Слежка со стороны администратора уравнивала его с пятном грязи. Человек, потёртый нелёгкой жизнью и пропитанный полынной горечью, смотрелся слишком уж неуместно среди вылизанных салонных интерьеров.       Андре и предположить не мог, что неуютное место без лишних вопросов примет его наравне с прочими гостями, станет ему новым кровом и позволит вновь вкусить блага обывательской жизни. А ещё откроет ему имя, ранее не звучавшее.       — Месье Сакагучи ждёт вас в номере 42.       В хитросплетении бульваров и переулков города Андре держался уверенно: своя территория, знакомая, хоженая-перехоженная. Не то что безупречные коридоры гостиницы с мёртвой тишиной и ковровыми дорожками, приглушавшими шаги. Угодья существ, что будут позубастее наркоманов и ночных головорезов. К номеру 42 Андре приближался быстрой, пружинистой, волчьей походкой — легко застыть в ожидании, легко переключиться на атаку или оборону. Повадками Андре напоминал зверя, которого переселили в новую клетку.       Лишь наедине с Анго, вновь принявшим человеческое обличие, удалось справиться с волнением.       Переговоры с загадочным месье Танедой выдались успешными и выматывающими; Анго выдавал себя, нервно массируя то виски, то переносицу. Несмотря на это, он оставил на журнальном столике пакет с донорской кровью, поднялся навстречу и положил руки на напряжённые плечи Андре.       — Сакагучи, значит.       — Зови меня Анго. Твоё имя мне известно. Скажи, Андре, почему тебя пропустили? — Анго вернулся в кресло, глотнул ещё крови и небрежно, без всякой торжественности произнёс, не дождавшись ответа: — Потому что ты мой. Мы заключим вексель.       Переселение в отель сблизило их во всех смыслах. Они начали разговаривать чаще: длинными ночами Андре перестал выбирать между рассказами и сном. Безопасность раскрепостила Анго настолько, что он тоже поведал свою историю: дружба — предательство — побег от самого себя. Его глаза больше не походили на чёрное зеркало, равнодушное и пустое. Они оказались «совиными». В прозрачном сумеречном взгляде Андре замечал тени разных эмоций — теперь он знал, как смотреть. Со временем он получил разрешение не только на это; Анго умело подбирал награды за преданность.       «Оставайся со мной, номер двухместный. Туда больше нет смысла возвращаться».       «Просто закажи еду сюда, пока я сплю».       «Работа? Она уже у тебя есть. Считай, что я нанял тебя как телохранителя».       «Помнишь, ты хотел прикоснуться ко мне? Иди сюда. Можно».       Кожа вампира на ощупь оказалась слегка прохладной, словно шёлк, мягкой и до подозрительного идеальной. Её матовость и бледные, как бы наспех набросанные акварелью штрихи вен на руках очаровывали — но как нечто реалистично исполненное, мёртвое. Прекрасная имитация. В полной мере восхититься ею удалось, обняв ладонями лицо Анго — пришлось быть бесцеремонным из-за закрытых одежд. Поглаживая плавные линии скул, Андре не мог перестать смотреть на узкие губы, постоянно поджатые то ли из сдержанности, то ли из желания что-то скрыть.       Под тяжёлыми, огрубевшими руками Анго озадаченно хмурился и изредка вздрагивал. Андре приходилось давить в себе позыв «не дать ему уйти» — стиснуть сильнее, распять, остановить. Вот только Анго никуда не рвался. Он с мнимым высокомерием смотрел на Андре снизу вверх, вскинув подбородок, и таил в тени ресниц мерцание лукавых искр: «ну, чем удивишь?»       — Покажи их, — попросил Андре.       Бликовавшему стеклу очков не совсем удалось замаскировать внутренние противоречия — было видно, как Анго часто заморгал, а потом всё-таки пожал плечами: ладно, мол, гляди.       Пальцы окунулись во влажность его приоткрытого рта. В голове Андре внезапно всплыл, как гирлянда на нити, ряд образов: влажность, тропики, цветок, ловушка. Венерина мухоловка… Нет, Анго лучше подходила росянка. Убийственная невзрачность с красновато-карим оттенком.       В своей жажде познания учёные безрассудны. Сейчас Андре был учёным. Достаточно было чуть-чуть надавить на кончик клыка, чтобы на пальце появилась рубиновая бисеринка крови. Анго шумно выдохнул. В голубоватом свете настольной лампы блеснули удлинившиеся костяные иглы, и острый глаз заметил похожесть их едва заметного изгиба на изгиб японского меча, не менее изящного и смертоносного.       Андре трогал клыки бережно, без суеты… и чутко.       Поведя головой в сторону, Анго высвободился из его рук и стиснул челюсти до заостривших черты лица желваков. В прищуренных глазах затеплился знакомый багровый огонёк.       — Не хочется? — уточнил Андре.       — А ты хочешь кровью со мной поделиться?       — Да, как сильный с сильным.       Анго надавил на грудь Андре, отстраняясь, и прошёл к холодильнику с очищенной кровью. Он старался не выдать шагами поспешность и тем самым лишь сильнее разжигал в Андре сомнения: это брезгливость? Он — до сих пор «всё подряд»?       — Тебе не нужно выслуживаться, — в голосе Анго мерещился оттенок вины. — Я не сильный, а ты не слабый. Когда мне что-то понадобится, я сам скажу об этом.       Андре ответил «хорошо», не подав виду, что уязвлён. В попытке вразумить себя логикой он думал, что и сам не стал бы даже из уважения есть испорченную еду, что доверие вампира завоевать непросто, что тот прожил долго и многое пережил… Андре не настаивал. Убеждал себя, что бездействие порой лучше поступков. И всё же несколько рассветов подряд под рёбрами слабо зудело нечто, в чём Андре не желал признавать обиду.       Некоторое время спустя, склоняясь над томным в преддверии скорого сна Анго, Андре повторил клятву векселя; звучала она иначе, по-новому, как венчальная клятва.       — Я отдам тебе всё, что у меня есть: кровь, силу, плоть и кости. Взамен же дай мне смысл… Будь моим смыслом.       Смеженные от сытости веки Анго недоумённо распахнулись. «Как, я разве не сказал?» — читалось в посерьёзневшем взгляде. Его ответ был коротким, сводил на нет весь пафос, к тому же в нём сквозил тон, которым взрослые объясняют детям очевидные истины:       — Так я уже…       Отыскивая среди памятных вех жизни с вампиром это самое «уже», Андре задумчиво промолчал до самого восхода солнца. Нужный момент вытянулся следом за неочевидным словом — «терновник». Терпкость этой ягоды Анго ощутил во вкусе крови Андре, впервые попробовав её в канун Дня всех святых.       Смирение окупилось в канун Хэллоуина — самое спокойное время для нечисти. Днём из клиники доставили результаты, а вечером Анго вернулся в отель раньше обычного. Он был нервным, бледным и израненным. Деловитый холодок в ровном голосе успокаивал, а горящие глаза настораживали. Одного взгляда хватило для понимания, что Анго с трудом сдерживался от нападения.       — Дай мне крови.       Балансируя на грани слепой болезненной ярости, вампир не хотел предать хрупкое доверие смертного. Смертный же не захотел обмануть вампира, уповавшего на обещанную помощь.       «Тело моё — хлеб твой. Кровь моя — твоё вино».       Едва Андре успел снять свитер, чтобы не перепачкаться, и сказать «иди сюда» — тотчас же попал в силки-объятия. Не пошевелиться, не освободиться, сколько ни рвись… но Андре никуда и не рвался. Он давно был готов.       Всё началось и закончилось на ковре в полутёмной гостиной.       Момент, когда Анго тоже разделся, растворился во вспышке боли, смятении рассудка и ускользающих догадках. Не гипноз. Его волю не усыпили. Его не стреножили, как вепря перед закланием. Андре наяву ловил Анго за руки — тот больно царапался, не в силах больше рассчитывать силу. Наяву прижимал его к себе и целовал в висок. Напрягался под жадными ладонями, холодящий след от которых волновал сильнее обычного. Поводил головой, выпутывая волосы из проворных сильных пальцев, ворчал «прекрати, не поводья же». Тихо и хрипло выдыхал «господи», сбитый с толку ощущением игл в шее — безболезненным, тянущим не там и не так, приятным даже. Гладил бледно-золотистую кожу и целомудренно не опускался ниже спины.       Всё это… было. Не чудилось, не представлялось, а происходило на самом деле.       Нагое тело атласно переливалось в отсветах иллюминации и фейерверков. Раньше Андре не замечал, как сильно от него пахло лилиями. Раны как будто бы затягивались под пульсацию цветных пятен — незаметно, чудесным образом. Но не свет спас Анго от несвоевременного исцеления сном, а кровь Андре, чья кожа горела то ли от укусов, то ли от яростных поцелуев, то ли от взгляда, выискивавшего последнюю капельку крови. По-дикому извиняясь за грубость, Анго вылизывал его — ниже, ниже, ниже… Под языком, как по волшебству, исчезали ранки, царапины и жгучий обидный осадок.       Прежде чем обуздать жадность и остановиться, Анго всё же успел выпить лишнего. У непривыкшего к донорству Андре не сразу взялись силы не то что пальцем пошевелить — съязвить: «и кто теперь торопит события?» Анемия наполнила вены свинцом, язык и горло — стекловатой, а в голову напустила плотных свинцово-серых туч. Не в пример посвежевший Анго отпаивал Андре гранатовым соком, менял холодный компресс на лбу и вместо элементарного «прости» велел обязательно поесть говядины с красным сухим вином.       В мутном забытьи Андре впервые за полгода почувствовал, как ослабевает внутреннее натяжение. Он неожиданно обрёл право быть слабым и ничуть не унизительное место жертвы.       Так и повелось с той долгой, похожей на полярную, ночи: пока уязвим Андре, его защищает Анго; пока уязвим Анго, его защищает Андре.       «Совиные» глаза. Внутренний огонь, точно проглядывающий сквозь затемнённое стекло. Тщательно запрятанный, но прорывающийся в мелочах страх древнего существа, не верящего, что оно больше не одиноко. Похожий на зализы пожара ожог, охвативший плечо и лопатку — напоминание о дне, когда Анго не сумел спасти одного друга и расстался с другим.       С течением дней, месяцев, годов, десятилетий приедается всё. Любая красота превращается в посредственность, любое необычное уравнивается до обычного — Андре это осознаёт.       Но пока…