Me and the Devil

Rammstein — Amour

      Они не слепы. Они всё видят: потемневшие глаза, побелевшие пальцы, следы от ногтей на ладонях, тайком стиснутые зубы. Они ничего не говорят, заворожённые опасным откликом в форме тления, способного в один прекрасный момент разрастись до чудовищного подземного пожара.       Анго — гость. Его присутствие временное, его придётся отпустить. Это ясно и неотвратимо, хоть и неизвестно, когда именно свершится — личный Судный день для Андре.       Анго не принадлежит ему, и Андре это понимает. Между тем за ледовым монолитом из рациональности, трезвых суждений и мыслей «поможет ли это достичь цели» разгорается новое, предательское, похожее на постоянный полуголод чувство — собственничество: «моё, не отдам».       Анго — гость, что не мешает Андре считать его своим. Заслуженно и неизбежно. Слишком долго они налаживали отношения, всеми силами показывая, что в них не заинтересованы: были сначала никем, потом — соратниками, потом — собеседниками, а потом и вовсе стали любовниками. Спонтанные разговоры после тяжёлых заказов, тихо брошенное «может, ты и прав», совместные попытки побега от реальности, ощущение тепла за спиной и в руках — всё это, как солнечный свет в точке фокуса, сошлось в одном слове: «своё».       Анго холодно глядит на излишне любезного заказчика, словно пронзает его метательным ножом. Возвеличенные слабаки обожают тешить самолюбие властью над людьми вроде Андре. Преданная и поруганная честь рыцаря для них, падальщиков — деликатес. Анго не должно быть до этого никакого дела, однако рассудок девятым валом захлёстывает слепящая злость, а губы вместо учтивой улыбки вот-вот ощерятся в оскале: «моё, руки прочь».       Единственный властитель над свергнутым героем, его врачеватель и его мучитель, уступающий в главенстве разве что маниакальной идее очищения — это Анго. Он — единственный, кому разрешено пытаться переубедить Андре. Он — единственный, кому дозволено видеть несгибаемого командира Имитаторов уязвимым и податливым.       Чем больше времени Анго проводит с Андре, тем острее становится желание защитить его от всяких Эврисфеев. Желание, разумеется, постыдное. Оно прячется куда подальше, потому что нельзя испытывать такое к террористам. Однако каким-то чудом оно оказывается исполнено лучше основного задания.       От возможных соперников Андре оберегает своё с человеческой изощрённостью и яростью нечистого духа. Отделяет от прочего методичными спасениями жизни на поле боя: «ты — не Имитатор, тебе смерть не нужна». Дарит неслыханную по меркам Имитаторов роскошь — ощущение безопасности. Покрывает следами якобы несдержанной страсти, похожими на тавро в виде неровных полумесяцев. Своё чаще всего на виду; Андре нет-нет да смотрит с мрачностью на беседующего с Анго солдата и давит в себе предупреждающий рык: «моё».       Старое новое чувство — та ещё заноза, особенно с характером Андре, не признающим полумер. Он принадлежит к людям, которые из ревности могут убить, хоть и считаются умными для совершения такой глупости. Андре осознаёт эту принадлежность, но не принимает её. Как и другие живые чувства в себе, он сковывает ревность подобно волку Фенриру, зверю-предвестнику апокалипсиса. Только вместо диковинок мира его Глейпнир выкован из самоконтроля и мантр «это временно» и «мы никому ничего не должны».       В груди у Анго тяжелеет от глухой злобы, стоит ему краем глаза заметить долгие девичьи взгляды, провожающие Андре — отмытого, одетого в костюм, но всё равно неуловимо дикого, — на дело под прикрытием. Они не смели глядеть на него так. Они ничего не знают. Они не могут оценить увиденное по достоинству. Случись этим холёным ветреницам встретить красавца в облике чудовища, он скорее всех отвернулись бы от угрюмого и грязного лица, от неряшливой щетины, от обтрепанных одежд с ржавыми пятнами крови.       По итогу приливы ревности трансформируются в злое торжество, и Анго смакует мысль: «а выбрал-то он меня».       Пробивая дорогу в слежавшемся снеге (или пепле?) самообладания, нечто грозное, едкое и давно позабытое поднимается из глубин души, когда до Андре доходят слухи об очередных попытках заказчиков переманить Анго на сторону. В прищуре сквозит нечто насмешливое и царственное, когда он узнаёт об отказах то вежливых, то ядовитых. Само собой, вот так Анго не уйдёт, только если ему прикажут.       «Он выбрал меня», напоминает себе Андре, чтобы едкое и грозное застыло пемзой в проплавленных трещинах, запечатывая само себя. Лишь ему разрешалось видеть и осязать нервозную чувственность: подрагивающий под пальцами живот с родинками, изумлённо распахнутые глаза, бешеный пульс, сбивчивое дыхание. Лишь он мог развеять сомнения: «сейчас это правильно». Лишь между ними установилось подобие доверия, как между смертным и мифическим Жеводанским чудовищем.       Стойкость Анго — страхующие путы для зверя внутри Андре, который лучше сожрёт и подавится, чем выпустит из когтей. Зверь начеку, он неусыпно следит за всеми, кто приближается к его собственности, и в любой момент может хитростью выскользнуть из крепкой и хрупкой темницы.       Жажда присутствия не устраивает Андре. Жажда присутствия вдыхает в него почти потухшее стремление действовать — и этим с лихвой покрывает все неудобства.       Внимание само собой заостряется на том, кому Андре из учтивости улыбнулся одними глазами — так умеют только военные. Руки сами собой сжимаются в кулаки от мысли, что из сытой скуки кто-то мог подумать об Андре недостойно. Сами собой прокручиваются в голове сцены пыток, когда очередной богач пытается побольнее проехаться по незаживающим душевным ранам падшего героя.       Анго всему отдаёт отчёт. Как всякий зависимый человек, он уверен, что соскочит в любой момент, и продолжает милостиво принимать отраву исключительности.       Только для него завораживающе искрится серый лёд глаз. Только Андре считает его привлекательным. Только его с чутко рассчитанной силой обнимают руки, обожжённые солнцем до россыпей веснушек. Обнажённые мысли и тело Андре — только для Анго. Дерзкая честность и прямолинейные комплименты — только его трофей. Такого не будет в Японии, такое только здесь.       Они не предпринимают ничего, потому что знают: пока не истекло их время, они не собираются друг друга ни с кем делить.       И всё же позволяют будоражить кровь предвосхищением контролируемой катастрофы.