LesBonnes

Клер. У тебя красивые волосы. Какие прекрасные волосы. А у нее... Соланж. Не говори о ней больше. Клер. У нее фальшивые волосы. (Долгая пауза.) Помнишь, как мы обе лежали под деревом, а ноги подставили солнцу? Соланж? Соланж. Спи. Я здесь. Я твоя старшая сестра. ...Моя сестра-близнец не разговаривает со мной уже почти целый год. Пустует папка входящих. Молчит темная комната в глухом золоте Арбатской ночи, леденеет полупустая постель. Утекают сквозь трещины в потолке новая музыка и новые беды, о которых мне некому рассказать. Новым знакомым мне приходится говорить, что я - единственный ребенок. Наша история - это история двух сестер, одна из которых так и не научилась жить без другой. Мы росли вместе. Ссорились и мирились по часам, пели колдовские песни под старую гитару, спали в одной постели, религиозно соблюдали нехитрую близнецовую иерархию. Двум одинаковым людям на свете непросто, а потому одна сестра должна взять на себя незавидную роль старшей. В данном случае старшая - я. Я и циничный командир, и голос разума, и жилетка для плача, если мать куда-то пропадает. Так уж сложилось. Моя София, Софочка, Софа. Когда-то летом наша семья снимала нехитрый домик недалеко от побережья Балтийского моря - сейчас, под плинтусом заграничного мегаполиса, я вспоминаю об этом и мне светло. О, долгие жаркие дни! Темные окна маленькой кухни, бесконечный чай и стыдливые булочки. Влажные прогулки в сосновом лесу. Книжки про вампира Лестата, которые мы читаем друг другу на ночь. Сон в обнимку, чтобы не было страшно одним, и внезапное пробуждение за четверть часа до рассвета. Софа, голубая в сумеречном свете, тревожно смотрит куда-то вдаль, в занимающийся день, не знает, что я ее вижу… Как-то она прыгнула в мелкую и прохладную речку с моста - смеху ради. Ее темная головка скрылась под оловянной водой, и что-то екнуло у меня в горле, загадочно, тревожно, сладко. Я считала тягучие секунды до того, как она всплывет, и она всплыла, всплыла быстро. Погребла к берегу, как полосатый буек, радостно отфыркиваясь. Наваждение прошло, горло отпустило. Я стояла на мосту из влажных досок и старых шин, покатывалась со смеху, и кричала безрассудной Софочке, чтобы она незамедлительно прекратила свое недостойное времяпровождение. Взрослые так себя не ведут. - Прыгай ко мне, зануда! - Софа, дура, на берег немедленно!.. - Чего ты орешь? - вклинился в сестринское ликование чужой голос. Я обернулась. За нашими невинными игрищами наблюдали двое парней, разомлевших от пива, и от него же неразборчивых в похоти. Выгоревшие панамы, волосатые впалые животы. Искренний интерес в полупьяных глазах. - Чего ты орешь? - повторил один из них. - Ты что, старшая? - “Старшая" он произнес с провинциальным ударением на второе "а". - Нет, я сухая! - невпопад ляпнула я. Непрошеные зрители заржали. Я зарделась и пошлепала по раскисшей земле вытаскивать Софу из реки. Она сплевывала воду и тоже смеялась над моим неловким выпадом. Я мрачно сказала, что буду ждать ее в ближайшем дешевом кафе и, мусоля безвкусный коктейль через соломинку, наблюдала, как она, беззаботная, сушит волосы майкой на берегу. Парни протянули к ней загорелые клешни, очередная порция неслышных слов сыпется из незваных ртов. Софа задумчиво смотрит на них переспелыми черешнями глаз, молча выжимая старую тельняшку. Она - не такая, как я. Взрослеет медленнее. Софу еще не коробят взгляды на ее обнаженное тело. Наконец-то за ней захлопнулась дверь кафе, и я нетерпеливо забарабанила пальцами по столику. - Что они от тебя хотели? - Сказали, у меня симпатичная старшая сестра. - Что, так и сказали? - Ну, почти. Трудности перевода. Ебабельная - это ведь симпатичная, так? Я поперхнулась коктейлем, молочная жижа закапала из носа на тусклую столешницу. Софа захохотала на все кафе, и отправилась обмывать мое временное поражение апельсиновым соком. Она любит, когда старшей близняшке неловко. Это ставит ее на одну ступень ближе ко мне. Тем же летом умерла наша бабушка. Я узнала об этом первой. Полицейская машина. Пакет с ярким сарафаном, который она сняла, прежде чем потерять сознание и утонуть в мелкой Балтике. Идущая мне навстречу, ревущая навзрыд Софочка. Мои объятия вокруг нее, мои непростительно сухие глаза. Я хорошо помню, как обнимаю сестру слишком крепко, больно, железными клещами. Может, это воссоздает ощущение первобытной безопасности, мы всегда спали в обнимку. А может, я надеюсь, что я задушу ее ненароком - и тогда вся жалость достанется мне. Мне-е-е-е…. Старшей сестре, у которой есть власть, но нет никакого права на сочувствие или промах. Старшая сестра - самое утомленное, самое исполненное ненависти создание на свете. Отец заглядывается на нее, и винит в этом кого угодно, кроме себя; мать бессильно ненавидит ее, ненароком прознав о похоти супруга. Младшие братья и сестры уже по привычке, даже не от злости, записывают на ее счет свои детские грешки. Дядюшки, тетушки, седьмые воды на прокисшем киселе наперебой лопочут о ее красоте, нестройным хором кричат про "замуж". Как будто уже ждут не дождутся, чтобы в семье ее не было, чтобы пропала, чтобы была где-то еще - с тяжелым плодом ненависти под сердцем вместо приданого, под сердцем недолюбленным и недолюбившим... Неудивительно, что многие ломаются. Соланж опускается на колени перед Клер и поправляет складки ее платья. Клер. Не дотрагивайтесь до меня. Отойдите. От вас пахнет диким зверем. С какого грязного чердака, где ночью вас посещают лакеи, вы приносите эти запахи? Чердак! Спальня служанок! Чердак! (Важно.) Это для того, чтобы вы запомнили, я говорю вам о чердачном запахе, Клер. Там (указывает на какое-то место в комнате) стоят две железные кровати, а между ними ночной столик. Там сосновый комод, на котором стоит фигурка Девы Марии. Все так? Соланж. Мы так несчастны. Мне хочется плакать. Проходят годы. Софа спит при свете ночника, измученная поступлением в консерваторию. Я уже поступила, на мехмат престижного университета. Социальные сети верещали от шквала поздравлений эмоциональной Софы. - Я же говорила тебе, что все будет зашибись! Вот только отчего-то мне не зашибись. И постель горяча, и у нашего пуделя Фани, лежащего в прострации на полу, неприятно осмысленный взгляд. И что-то, чего слышать я не хочу, проступает сквозь гул Арбата за нашим окном… Когда по утрам родители приходят будить(в первую очередь Софу, я с детства легко встаю), они всегда смеются над нашими различиями. Софа полная и смуглая, гладкая и гибкая. Я бледная и похожа на жердь. Но главную нашу разницу не показывает зеркальный шкаф в коридоре, разве что поздно ночью, когда собственное отражение кажется незнакомым и страшным, беззащитно человечным в густом мраке. Соня девственница, яркая, недоступная, и неотразимая, как всплеск артериальной крови. Она ежедневно влюбляется в нового юношу, но так ни разу и не поцеловалась по-настоящему - если, конечно, не врет. Не скрывает что-то от меня по моему же собственному примеру. Гниль, гниль, там где у Софы - нетронутая жизнь, во мне искушенная, нехотя приобретенная гниль. Меня не насиловали. Меня обманули. Меня соблазнили. Меня подводили к собственному падению, трогательно, за ручку, шаг за шагом. Оклик на берегу. Пятерня на коленке. Властный и мучнистый первый поцелуй. Открой рот пошире, сними блузку, здесь нас никто не увидит. Откуда ты знаешь, что тебе не понравится, если ты ни разу не пробовала?.. Меня деликатно и методично выебали, когда мне было четырнадцать. Потому-то между мной и Софой стоят скользкие легионы любовников. А вовсе не потому, что, как считает Софа, я намного красивее. Я беззвучно ору, сжав в кулаках влажную простыню, уставившись в треснутый потолок. Фаня возбужденно стучит хвостом, надеясь, что я снова брошусь измученно бродить по ночным улицам, захватив ее с собой. Но завтра рано вставать, и я тянусь за книгой про вампира Лестата, ворошу зачитанные страницы, умоляю любимого героя усыпить меня, как в живом и девственном прошлом. Лестат остается единственным мужчиной, не причинявшим мне боли, и я засыпаю со вторым ударом часов. … Да, вампиры - мои самые любимые мифические существа. Что-то все же есть неуловимо родное и непритязательное в чудовищах, которые, взрыв могильную землю, прежде чем приступать к сеянию хаоса, заходят поздороваться к родственникам. Здороваются и с чувством выполненного долга сжирают. Сжирают матерей. Отцов. Младших сестер. На следующую ночь мы с Софой делим бессонницу на двоих. Мы шляемся по янтарному туннелю Арбата, и Фаня смешно, тоненько рычит на увязавшегося за нами бомжа. Соня хохочет так, что роняет на брусчатку недоеденную шаурму. Я глажу отважную Фаню по шелковистому пузу. Слава Богу, ушел. Я не успела разозлиться. С тех пор, как сиденье чужой машины закапал мой трогательный гранатовый сок, такой миленький, такой лакомый, такой безвозвратный, я больше не узнаю себя, когда злюсь. Софа, Фаня, и я гуляем до первых пьяных петухов в песнях, которые мы снова нестройно орем, не в силах сдерживать нашу невыносимую любовь к скучной городской жизни. Мы не хулиганим, просто шатаемся по темным улицам, заглядываем в окна, приподнимая Фаню повыше, чтобы ей тоже было видно. Софа ликует, жадно пропитывается Московской ночью, от опасностей которой я ее призрачно охраняю. Как же повезло родиться парой! Не будь меня, мать бы не за что не отпустила ее, дурную, погулять в такое неспокойное время. Она бы гораздо позднее узнала, как на вкус дешевое вино, и что такое коитус, и при каких обстоятельствах обычно приходят первые поцелуи. - Так что, на кино непохоже? - Вообще никаким местом непохоже. Поверь мне, непохоже. Поверь мне - я старше тебя. За окном светает. Софа засыпает с телефоном в трусах - а я трясусь над ней. Она ведь младшая. А младших нужно оберегать, в том числе и от правды жизни, кормить из груди собственной кровью, как благородная белая птица, символический пеликан. Не страшно, если я сдохну в финале пьесы ее невинности, истеку густыми венозными смолами, чуть-чуть не дотянув до спасительной кулисы. Главное, сыграла я хорошо. Соня на прослушивании. Мама смотрит телевизор, поджав под себя покатые ноги еврейки. Я наблюдаю за ней из-за пыльной гардины, занавешивающей вход в спальню, совсем как когда-то в детстве, которого не было… Клер. (одна) Ах, как Мадам добра! Мадам прекрасна! Мадам нежна! А мы, благодарные, каждый вечер на своем чердаке молимся за нее, как Мадам велела. Мы никогда не повышаем голоса и даже не осмеливаемся называть друг друга на ты в ее присутствии. Так Мадам убивает нас своей нежностью! Своей добротой она отравляет нас. Потому что она добра! Мадам прекрасна! Мадам нежна! Согрешила?... Трахалась?... Курила?... Ты же старшая. Что взять со старшей? Мать никогда не волнуется, когда я прихожу домой поздно, пропитанная спиртом, словно старая губка. Она не косится на нескромные засосы на горле. Ей даже не приходить в голову спросить - не пытался ли кто-нибудь задушить меня? Она даже не удивилась, когда узнала, что старшая девочка начала курить. Лишь ласково сказала, что сама купит мне сигарет, лишь бы меня не свинтили у кассы полицейские. Мне еще институт надо заканчивать… О, эта беспристрастная доброта, красота, эта проебанная нежность! … Спальня на Арбате бессловно вопрошает, куда пропала вторая сестра. Я заполняю пепельницу до края, мучаю клавиатуру, грызу костяшки пальцев, пытаясь вытащить из себя нить за нитью проклятую гниль опыта, из-за которой близнецы превратились в незнакомок. Последние между мной и Софой слова были произнесены в Таллинне, куда мы отправились отмечать наши успехи на первом курсе. Я - в списках выдающихся учеников. Софа - метит в Большой. Она заслужила медовуху и Ратушную Площадь, а я - обожженные глинтвейном незнакомые, лакомые рты. Накануне отлета Софочка мечется по комнате. Она наотрез отказывается ложиться. Мельтешат голые ноги, ломается нервный голос. Она не может найти игрушечного белька, с которым она привыкла спать с тех пор, как я переехала в общежитие. Она рыдает чувственным, полным самоотдачи плачем ребенка, успокаиваясь лишь тогда, когда я выуживаю злочастного белька из подкроватной пыли. Я снова сделала невозможное. Я - молодец. После трех месяцев в общаге я не узнаю Софу. Она трясется, ее голос возбужденно высок. Через тонкую стенку я прислушиваюсь, как ее тошнит только что съеденным в унитаз. Булимия явно станет частью нашей семейной истории, вот только я уже приноровилась заниматься этим беззвучно. Софа больна, и не совсем в том смысле, о котором поет наша любимая Далида. Впервые оставшись без моего надзора, Софа запуталась в собственных талантах, и тщетно пытается вырастить в себе те недоразвитые качества, которые обычно заменяла старшая сестра. Они растут, но не в ту сторону, распространяются, но как рак; качества, но не те… Гаснет свет. Софочкина знакомая тяжесть на окраине простыни давит мне аккурат на сердечные камеры. Я равнодушно отправляю картинку за картинкой в опостылевший блог, но не могу растворить в ворохе случайных образов тревожное чувство, что в моей постели - незнакомка. - Кристя! - Сонина узкая ладонь беспардонно шлепает меня по щеке, Сонина реальность вклинивается в мои сомнения. - Спать! - Софа, у меня бессонница. Ты что, забыла? - Я говорю, спать! Софа твердит односложный глагол, словно молитву, в смысл которой она давно перестала верить, но повторяет по привычке. … Ранние декабрьские сумерки штрихуют номер в гостинице Старого Города графитными тенями. Я меланхолично сортирую Рождественские покупки. Софа лебедью выступает из душа, капает мне на плечи и колени своей новой назойливостью, соленая, смуглая, перетекающая через край. - Причеши мне волосы, - просит она, садясь с ногами на бесцветное гостиничное одеяло. Знакомый с детства ритуал. Неизменное доверие, что я не вырву клок, не сделаю больно. Момент бесконечного единства двух сестер. Ее темная макушка маячит прямо передо мной, и я осторожно расчесываю ее короткие русые локоны. Жалко, мне в младенчестве не пришло в голову засунуть палец по самую фалангу в ее беспомощный родничок. Жалко, необходимая для выживания злость пробудилась во мне только с возрастом, когда кости ее бессмысленного черепа уже крепко срослись. Софа растеряла всю свою немногочисленную самостоятельность по пути на подмостки. Она постоянно просит меня подать, принести, привязать, расчесать. Яростно оберегая ее всю жизнь, я забыла, что когда-то ей придется учиться жить без меня. Спать в пустой постели. Изливать печали незнакомцам или равнодушным страницам дневников, которые она всегда бросает на середине. Я чувствую, как во мне ломается долг, как просыпается нечто первобытное, страшное, и неибезжное. Моя забота сопровождается скрежетом зубов. Тщательно скрываемое изнасилование урчит далеко за мозжечком, желая быть обнародованным. Я порываюсь рассказать ей пятьдесят раз на дню, но привычка затыкает мне рот мокрым кляпом. Софа должна хранить невинность. Софа не должна знать, что изнасилование - одна из немногих вещей, о которых не врет кино. - Знаешь, кто возбудил меня впервые в жизни? - Голос Софы пронзает густую тьму. - Не знаю. И знать не хочу. - Ты, - мурлыкает Софа, я задыхаюсь и ахуеваю. - Помнишь, мы вместе смотрели фильм и ты положила мне ногу на бедро? Тогда я впервые поняла, что гетеросексуальность понятие спорное. - Ты пьяна. Спи. Подушки пахнут не выветревшимся до конца сексом и грязной одеждой. За окнами блестит Таллинская прохладная ночь, но воздух в комнате густеет от незаданных нами вопросов. Магазины сувениров. Ударяющий в голову глинтвейн. Туманный и влажный парк Кадриорг. Полупустые троллейбусы, рыжий свет фар. Коктейль “Leg Opener” в модном баре. Сонино навязчивое тепло на соседнем сиденье. Я задыхаюсь. Подай. Принеси. Развяжи. Поцелуй. Причеши… - Как же я тебя ненавижу! - выплескиваю я наконец Софе прямо в лицо. Отчаянно зажимаю себе рот ладонями, но поздно. Софа выпрямляется, и в пьяных черешнях ее глаз мерцает слезливая гордость. Поток ее ярких, обольстительных, как всплеск артериальной крови, слов, прерывается, и по стене за нами как будто проходит уродливый красный след. Я жду ответных оскорблений, которые, я знаю, накоплены в ней, как потерявшая ценность валюта в банке. Но Софа молчит, сжимает трогательные кулаки, шмыгает носом, платит счет. Над Таллином медленно зажигаются свеженькие личики Балтийских звезд, но что-то гаснет, умирает совсем рядом, как бы крепко я не держала, не грела его в неумелых руках. Ночной перелет. Обоюдное молчание. Лишь один раз я грубовато окликнула Софу, когда она самоуверенно потопала не в ту очередь на паспортный контроль. В этот раз никто не спросил меня, старшая ли я, сухая ли, не напомнил мне о собственной ебабельности. В этот раз все и так было понятно. Дверь квартиры захлопнулась передо мной. Исчезли лакированный коридор и недоумевающая мордочка Фани, чующей раздор. Я осталась стоять одна на пустеющем Арбате, чувствуя лопатками, как за спиной горит Москва, в которой я выросла, и в которой мы с Софой ночи подряд засыпали в обманчиво невинную сестринскую обнимку. Соланж. Можешь иронизировать, злить меня. Давай иронизируй! Никто меня не любит! Никто нас не любит! Клер. Она, она любит нас. Она добра. Мадам добра! Мадам обожает нас. Соланж. Любит нас, как свои кресла, как фаянсовую розу из ванной комнаты, как свое биде. А мы не можем любить друг друга. Грязь... Клер. О! Соланж. Грязь не любит грязи. … Меня зовут Кристя, мне двадцать лет и я живу под плинтусом огромного мегаполиса. Я неглупа, и, говорят, красива. Когда я шляюсь по улицам, по мужским подбородкам течет слюна. Кто-то однажды сказал мне, что меня противопоказано любить, и пока что меня это устраивает. Я люблю всевозможный авангард, крепкие сигареты, и Жана Жене. Я перечитываю его пьесу “Служанки”, лежа в постели, сбивая сигаретный пепел по памяти в стоящую рядом пепельницу. Соланж Лемерсье стоит на сцене в свете финального софита, ее руки закованы в красные кухонные перчатки. У нее беспомощно злое лицо, а где-то за кулисами коченеет отвергнутая, так и не нашедшая себя в ворохе чужих платьев, отравленная Клер. Я знаю Соланж Лемерсье, я вижу ее каждый день, в лифте, в баре, в тесной гардеробной университета. Высокие скулы, черные брови, обманчиво мягкий и ласковый рот, еле заметный кадык на ее лебединой шее. У Соланж Лемерсье мое лицо. … Моя сестра-близнец не разговаривает со мной уже почти целый год, как и моя мать. Как всегда, она уверена, что все произошедшее естественно, и примирять нас не стоит. Новым знакомым приходится говорить, что я единственный ребенок. Говорить, что я сирота, пока не хватает цинизма - полагаю, что это временно. Мне не хорошо и не плохо. Я просто выполнила свой долг. Я научила сестру жить без меня. Мегаполис проливает бессмертные ночные огни сквозь мои занавешенные окна, освещая, не давая мне забыть мою навсегда полупустую постель.