Playing With Fire

Осторожно накрывая шерстяным одеялом, укутывая со всех сторон, Джиён подхватил маленькое тело, прижимая к себе. Сынри сонно заворчал, потираясь гладкой щекой о кожу куртки, вздыхая во сне. Он пах чудесно, был таким тёплым и сонным, Джи не смог сдержать улыбки, глядя на него, в своих руках, свернувшегося, размякшего, потяжелевшего от дрёмы, в которой прибывал. Он неосознанно покачал его, пытаясь не нарушить его спокойного сна. Сердце билось, как ужаленное, одна лишь мысль, что он такой беззащитный сейчас с ним, заставляла его инстинкты сходить с ума. Его имя горело на теле, привлекая внимание, отвлекая. Тэян открыл дверь детской, пропуская его вперёд, придержал и железную, входную, посветил фонариком, чтобы Джи смог спуститься с ношей вниз по лестнице. Морозный воздух коснулся гладкой кожи лица ребёнка, Джи поспешил спрятать его от холода, теснее прижимая к себе. Снег под ногами хрустел, пока он шагал к готовой машине, с тонированными стёклами. Тэ следил за окнами дома, чтобы никто не увидел, как они покидают это место. Он сел в машину, усаживая мальчика на своих коленях, едва касаясь поцелуями лба, чуть скрытого чёрными волосами. Шофёр дождался тихого хлопка закрывшейся двери и тронул машину с места. - Выключи музыку и веди осторожно, - тихо проговорил Джи, боясь даже дышать громко. Сон Сынри – нечто новое для него, раньше он не позволял себе следить за тем, как он спит, и сейчас, когда Сынри теперь его, только ему принадлежащий, он мог делать это без опаски быть пойманным. С утра Тэян доложил, что место зачистили и подстроили так, чтобы было видно – вспыхнул пожар, возгорание неисправной техники, успели вынести лишь мальчика. Джиён, готовящий любимые хлопья Сынри на завтрак, думал над тем, чтобы сообщить мальчику скорбные новости. Было раннее утро, рассвет только занимался, когда привыкший вставать рано в школу Сынри открыл свои глаза. Джиён посмотрел на него и тяжело вздохнул, ненавидя себя в эту секунду. - Иди ко мне, малыш, - Джи похлопал по своему колену, улыбаясь мальчику. Сынри сонно озирался по сторонам, не помня, как оказался здесь. – Нам надо поговорить, детка. Ты ведь уже большой мальчик, правда? И знаешь, что я люблю тебя? - Я тоже люблю тебя, - Сынри зевнул, опираясь головой на его грудь, пытаясь не заснуть. Взрослые разговоры для него – смерть смертная, не любил он, когда мама начинала беседу таким образом, а когда говорил Джи так и вовсе не хотелось слушать. – Я сделал что-то не так? Сынри сильно расстраивался, если Джиён был недоволен чем-то. Его сложно чем-то разозлить, Сынри это понял из своих многочисленных выводов, которые делал после очередной шалости, а взрослый Джиён на него не злился. На столе стояли чашки с хлопьями, высокий стакан с молоком, в окно били едва ли греющие лучи поднимающегося солнца. - Нет, ты молодец, - Джи погладил чёрные гладкие волосы, переходя на тонкую шею. – Ты большой молодец, малыш. Мне надо кое-что тебе сказать. Выслушай меня, ладно? Сынри много плакал. Его слёзы – одна большая слабость для Джи, который беспомощно наблюдал за тем, как мальчик страдал, утыкаясь в подушку. Он совершенно не знал, что делать, лишь пытался обнять его, но тот не давался, сначала не верил, потом порывался кинуться на улицу, пытался сбежать, бил Джиёна маленькими ручками, сам же охая от боли. И лишь после обеда притих, заснув. Джиён лежал с ним, крепко обнимая, прижимая к себе и тогда подумал, засомневался, сможет ли справиться с тем, что Сынри потерял обоих родителей. Он сделал свою родственную душу сиротой. - Его тётя, - Дэсон, отложивший официальные дела Джиёна, сидел в столовой, попивая кофе. – Настаивает на опекунстве, я всё ей объяснил, что ты будешь сам жить с мальчиком, но она прям рвётся в бой за опекунство. Я беспокоюсь. - Убей её, - равнодушно произнёс Квон, из которого ушли все силы, потраченные на сиденье рядом с плачущим Сынри. На пересмотр своих планов. Теперь, когда Сынри с ним, он будет, вне сомнений, счастлив, получать то, что заслуживает, жить в лучших условиях. Даже его погибшие родители не смогли бы гарантировать, что Сынри всегда будет в порядке, никто не может этого гарантировать, кроме Джи. В этом мире больше нет никого, кто мог бы его забрать. Того, кто любил бы его сильнее. Того, с кем Ри был бы в большей безопасности, чем с Квон Джиёном. - Давай не будем решать все проблемы через гроб и похороны, - Дэсон поморщился от собственных слов, окидывая старшего недовольным взглядом. – Не она, так другая тётя, их у твоего Ри хоть завались, чёрт, все как на подбор упёртые бараны. - И что ты предлагаешь? – Джиёну было плевать. Он мог и готов был убить скольких угодно тёть и дядь, чтобы те отстали от Сынри, дали ему спокойно жить, расти рядом с тем, кто по-настоящему защитит и убережёт его. Где уверенность, что с ними Сынри не заболеет? Не потеряется? - Дать Сынри выбирать самому, - Кан отошёл вымыть чашки, глядя на хёна настороженным взглядом. – Он выберет тебя. Джиён покачал головой, думая над тем, что возможно, его выбор понесёт за собой очень много последствий – хороших и плохих, предсказуемых и неожиданных, и он, как тот, кто может и хочет, должен предугадать все. Тётя со стороны матери – старшая сестра ХёДжун, больше остальных сопротивлялась, но весь её запал пропал, стоило Сынри крепко вцепиться в руку Джиёна и промолчать на её крики о том, что с ней ему будет лучше. Одно только то, что Сынри был вынужден слушать все эти вопли, бесило Джи и он поспешил вывести его из комнаты. Решение суда было очевидным. Ну, и конечно, не то чтобы всё обошлось без давления, Джиёну пришлось хорошенько побеседовать с соответствующими людьми, чтобы забрать мальчика домой. Сынри сильно исхудал, его глаза почти всё время были закрыты, а на похоронах он не вылезал из объятий Джи. И возможно, это был чистый эгоизм, но Джиёна устраивал такой расклад. Сынри, который нуждался лишь в нём, который в толпе своих родственников искал хмурое лицо Джиёна, который из всех протянутых рук выбрал сухую и крепкую ладонь Джи, который из всех зовущих голосов выбрал прокуренный и тихий – устраивал Джиёна. И даже то, что его друг погиб, а бывшая подростковая любовь также покинула этот мир, никак его не затронуло. Самым сложным было не потерять себя. Дела втягивали Джиёна в пучину темноты, зла, крови (её было так много, что он задыхался) он возвращался домой каждый раз разным – взвинченным, сосредоточенным или растерянным, злым или потерянным. Брать в руки пистолет, пачкая пальцы в крови, а под утро гладить этими пальцами гладкие волосы Сынри стало чем-то обыденным, привычным, с каждым разом легче, проще. Смотреть на чужие страдания, на то, как жизнь покидает тело – почти не страшно, не больно, не мучительно. Он уходил под вечер, Сынри был уже дома, делал уроки или принимал тёплую ванну с пеной, глядя в стены дома каким-то взрослым взглядом. Сынри рос чудесным человеком, который ни за что бы не оставил друга голодным, обязательно бы притащил домой котёнка, которого нашёл по дороге, признался бы в том, что получил плохую оценку по математике. Сынри даже в силу своих возможностей пытался что-то приготовить, утром понедельника встретив своего опекуна ожогом на ладошке. - Я случайно, - пробурчал Ри, отводя глаза в сторону. Джиён упускал что-то важное из его поведения, замечал за ним излишнюю старательность, но не мог понять причину. - Тебе не надо ничего делать, - Джиён приближается к нему, обнимает, целуя в тёмную макушку.- Убирать, следить за порядком, готовить – этим есть кому заняться. Ты должен просто… …быть рядом со мной. - Хорошо учиться и не устраивать проблем, - пропыхтел Ри. – Я всё знаю. Не надо меня этому учить. И скажи своей девушке, чтобы она не оставляла свои вещи в моей комнате. - Что? – Джи хмурит лоб, не понимая, как он мог узнать о девушке, которая была тут лишь одну ночь. - На моей кровати валялось её платье, - Сынри раздражённо уходит в столовую, тряся пораненной ладошкой. С тех пор Джиён не водит домой никого, понимая, что мальчика это может бесить, и держит все свои связи, любую грязь, любые следы подальше от Ри. О том, что у всех детей бывают проблемы со здоровьем, Джиёна как-то не предупреждали. И о том, что обычно одного человека для детей – мало, промолчали тоже. Всё приходит с опытом, думает Джи, пока разгоняет спорткар до запрещённых ста девяноста в час, вглядываясь в темноту, пока на том конце телефона Сынри скулит от боли во всём теле. Это началось четыре часа назад, Тэян был с ним на встрече, у Дэсона мать испускает последний вздох (которая, оказывается, всё ещё жива), а больше некого послать, приходится лететь из Японии срочным рейсом и аэропорт, сука, так далеко от дома, в котором Сынри плохо. - Всё хорошо, малыш, я скоро буду дома, - успокаивает Джиён, сворачивая с улицы, на которой он чуть не застрял в пробке, в два грёбанных утра. – Потерпи совсем чуть-чуть, ладно? - Джиён, - мычит Сынри, скорее всего, лёжа в гостиной. Его голос полон боли, страданий, сердце пропускает мучительные удары, а в висках наоборот, будто молотом бьёт. – Джиён, мне очень плохо, где ты… Мама… мамочка… Сначала Джиён думает, что мальчик случайно скинул вызов, но за секунду до осознания слышится треск и пусть его тут же разразит молния, если это не треск упавшего телефона. Квон едва не въезжает в остановившийся на светофоре минивэн, понимая, что Сынри потерял сознание. Собственная беспомощность вновь даёт о себе знать, и вновь именно тогда, когда он нужен Сынри. - Сука, - рычит Квон, отчаянно сигналя, но не получая ответ. Он не собирается бездействовать, поэтому отгоняет машину назад и с силой въезжает в впереди стоящую машину. Плевать, если в машине были дети или женщина, да хоть сам Господь бог, плевать, если кто-то умрёт, главное – чтобы не его родственная душа. Ехавшее позади него сопровождение додумывается блокировать движение на дороге, и Джиён объезжает все препятствия, вновь разгоняясь. Он ощущает липкий страх, какую-то отчаянность, от которой в голове плясали различные картинки – бледный Сынри, лежащий на диване, в свете включённых ламп, один в тишине, и только его мучительные стоны боли разбавляют тишину. - Вызови скорую, я скоро буду, - нервно говорит он Тэяну, и тот согласно мычит в телефон, потому что уже вызвал. Он вылетает из машины, быстрыми шагами, переходящими на бег, несётся в сторону лифта и молится о том, чтобы с мальчиком всё было в порядке. Он заболел, это плохо. Значит, Джиён не справляется один. Значит, одного Джи недостаточно, нужен кто-то ещё, но инстинкты сопротивляются, не хотят делить внимание мальчика с кем-то ещё, чтобы он кому-то ещё улыбался, позволял себя обнимать, быть рядом. Дверь легко открывается, Джи скидывает кожаную куртку на пол, та звякает железными клёпками. Квон взглядом рыскает по помещению, но светлая гостиная пуста. - Где…- задыхается он, хватаясь за стены и лохматя волосы. Сынри лежит в спальне Джиёна, свернувшись в кокон, сжимая в пальцах одеяло. Он весь бледен, горяч как печка и стоит к нему притронуться, как вновь стонет, хмуря бровки. Джиён никогда не сталкивался с больным Сынри, это здорово обходило их стороной все эти месяцы совместного проживания, и никто не говорил, что едва отошедший от смерти родителей Сынри вновь перестанет улыбаться. А Джиён понадеялся, что всё налаживается, что Сынри нравится с ним жить, что Сынри счастлив с ним. Он всегда был сыт, тепло одет, окружён вниманием (Дэсон почти всегда был с мальчиком) и любовью Джиёна. Боже, Джиён так любил его. Так сильно, что видеть измученное лицо мальчика было чудовищно невыносимо. Он думал, что упадёт. - Малыш, - беспомощно шепчет он, приподнимая лёгкое тельце за плечи, прижимая к себе и целуя пылающий лоб. От него веяло жаром, болью, он адски вспотел, но продолжал цепляться за одеяло, будто ища в нём спасения. – Эй, открой глаза, твой Джиён уже тут. Малыш… Когда женщина-врач ворвалась в спальню вместе с ещё одним парнем в белом халате, подгоняемая нетерпеливым Тэяном, то тут же бросилась к ним. Она с силой заставила Джиёна отпустить Ри, толкая и едва не получая тяжёлый удар. - Успокойся, эй, - Тэян схватил Джиёна за плечи, встряхивая, отводя подальше, не давая мешать, совершенно не понимая, что Джи необходимо быть рядом с ним. – Он будет в порядке, он не умирает! Сознание, затуманенное страхом не успеть, никак не поддавалось. Он пытался достать бледную детскую руку, вновь сжать в пальцах, если надо – поделиться энергией, отдать свою жизнь, умереть за него. Если надо – убить кого-то, отнять чью-то жизнь, чьи-то жизни, всё оказалось таким бесполезным в эту секунду. И все эти перелёты, сделки, деньги, шмотки от лучших дизайнеров, няньки и крутые школы. Никто не говорил, что Сынри может пострадать, даже будучи в доме Джи, под охраной, под присмотром кучи людей, обласканный и любимый. Значит, этого недостаточно. Значит, Джиён не справляется. И этот голос, зовущий свою мать, Джиёну никогда не забыть. Наверное, это и есть последствия. Женщина в белом халате, с заправленными в пучок волосами, стягивает перчатки и будничным тоном говорит – ветреная оспа. Слово оспа пугает Джиёна до дрожи, и он хочет её ударить, покалечить, сделать всё, чтобы она взяла свои слова обратно, затолкать их ей в глотку. Какого хрена она говорит это так просто, почему это звучит смертельно, почему это вдруг так страшно и необратимо, он опоздал? Сынри плохо из-за его беспечности? Он потеряет его, потому что сделал что-то неправильное? Тэян спешит исправить ситуацию и говорит, что это просто ветрянка. - Ею все болеют, - заверяет врач, выписывая лекарства. – Даже хорошо, что он заразился сейчас. Взрослым переносить очень трудно. Вы, кстати, переболели ею в детстве? Джиён измученно хватается за футболку на своей груди, едва не оседая на пол от облегчения. Ветрянка, сука, почему нельзя сразу сказать, что это просто ветрянка. Узнай кто-то из органов опеки, что Сынри, потерявший родителей, жил в доме своего истинного, будучи одиннадцатилетним ребёнком, и Джиёну пришлось бы приложить все усилия, чтобы удержать разгневанных работников службы поддержки и не дать им всем посадить себя за решётку на долгую бесконечность. Всё бы это произошло, будь Джи обычным человеком. Но он был тем, кем являлся – серьёзным бизнесменом, отменно платящим налоги и затыкающим рты непослушных людей дельным способом (пулей в лоб). Он был готов платить высокую цену каждый божий день, каждый раз, когда над Сеулом нависают свинцовые тучи, или когда солнце только-только озаряет всю темноту лучами, или каждый раз, когда Сынри устало зевает. - Ты поранился? – Сынри разглядывает белоснежную рубашку Джиёна, брошенную на пол в ванной. Она заляпана чьей-то кровью на воротнике (жилистые руки его бесячего конкурента цеплялись за его шею, пока он стрелял в него, глядя в его лицо, в упор) и Джи аккуратно убирает белые руки Сынри, отбирая грязную ткань, и пытается стереть из памяти прошедшую ночь. Ри выглядит взволнованным, он тянет руку к его шее, беспокойный, думающий, что Джи мог пострадать. Он улыбается, видя, что всё в порядке. Его пальцы гладят кожу шеи, приносят ни с чем несравнимое спокойствие своим теплом и Джи оставляет лёгкий поцелуй на тыльной стороне его ладони. Думает – я не смогу без тебя. Думает – прикоснись к своему имени на мне. - Хочешь мороженое? – Ри закидывает испачканную вещь в корзину для белья, не заморачиваясь ни о чём, ни о том, чья это кровь, плевать, если не Джиёна, ни о том, почему опекун пропадает ночами. – Я вытащил из морозилки для тебя тоже. - Конечно, буду, включи плазму, посмотрим какой-нибудь фильм. Сынри радостно кричит, потому что провести день, поедая сладости за просмотром комедии рядом с Квоном – его любимое занятие. - Летний лагерь? – Джиён недовольно окидывает взглядом учительницу, молодую женщину, смотрящую на опекуна своего ученика непозволительным взглядом. В классе тихо, на улице играют дети, в окна бьют горячие лучи летнего солнца. Джиён ослабляет галстук на своей шее и опирается бедром о парту, безошибочно угадав, за какой именно сидит обычно Ри. – Надолго? - Две недели, господин Квон, - женщина поправляет чёлку, глядя из-под ресниц. У неё на удивление, хорошо получается убеждать детей не прогуливать школу, и Сынри она нравится тоже. Хотя, учитывая, что в четырнадцать тебе может нравиться всё, что носит юбки, баллов ей это не прибавляет. Две недели – это слишком много. Две недели вдалеке от дома, от безопасности, от Джи – это как вечность. Джиён качает головой. - Мы с Сынри улетаем в отпуск на месяц, ему не нужен никакой лагерь. - Но это важно! – видимо, в его тоне она услышала чистое пренебрежение, и в ней загорелась лампочка возражения. Она подошла ближе, сделала шаг, её туфли на каблуках издали громкий звук стука. – Понимаете, у Сынри мало друзей, а эта поездка помогла бы ему влиться в коллектив. Он учится тут уже год, а так и не смог с кем-то подружиться. Это заставило Джи напрячься. То, что друзей у Сынри было мало (а может, их и вовсе не было) он знал, но не думал, что это может быть важным. Он отлично ладил с Дэсоном, даже равнодушный ко многому Тэ привязался к мальчику, сам Джи много времени по возможности уделял ему. - Значит, ваш класс плохо с ним обращается, - злобно оскалился Квон, переходя в атаку. Его сущность вновь брала верх, вновь заставляла действовать лишь с целью сделать всё, чтобы Сынри было хорошо. – Это ваша вина. - Мальчики хотят с ним подружиться, - женщина выдвинула руки, сама того не понимая, словно защищаясь. Джиён отлично разбирался в знаках тела, которые люди посылают неосознанно, и сейчас она выдавала свой страх. – Сынри очень хорошо танцует, и с ним многие хотят сблизиться, но он… Он держится особняком и на расстоянии. В её взгляде проскользнуло беспокойство, возможно, она на самом деле желала для Ри лучшего. Но две недели были слишком большим сроком, он не был готов к такому. Взросление Сынри, переход из одной школы в другую, смена места жительства по вынужденным обстоятельствам - всё это ставило им подножки в виде таких казусов. - Хорошо, - недовольно произнёс он, направляясь к выходу. Взгляд зацепился за распахнувшуюся на шее рубашке женщины и не скрытую ничем татуировку имени на ней. Квон не попытался прочесть, но внутренне позавидовал – быть смелой, уверенной в выборе судьбы, наверное, было бы хорошим подарком от судьбы. – Я поговорю с Сынри, и только если он захочет, я подумаю над вашими словами. Заставлять ехать его я не буду. - Я знаю, - она улыбнулась ему. – Вы так заботитесь о нём, это радует. Вопреки всем тёмным надеждам, Сынри поездке рад. Он летает по дому, собирая вещи в чемодан, горящими глазами смотря на приготовленный билет. Конечно же, он рад. Ездить куда-то с друзьями (ладно, хотя бы иметь друзей), кататься на гидроциклах, пытаться стырить лёгкий алкоголь, загорать на солнце и не думать о безумных вещах - то, что должен делать любой подросток. Джиён вцепляется взглядом в стройную спину мальчика, отстранённо думая о том, что он вырос, стал почти самостоятельным, но остался таким же чудесным. Самым лучшим. И если в этой поездке с ним что-то случится, то он спустит шкуру с его тупой училки. - Ты хоть будешь по мне скучать? – Джиён стоит в дверном проёме, наблюдая за сборами Ри, мрачный и уже тоскующий. Он не хотел бы портить отдых ему, но ничего не может сделать со своим настроением. - Это всего две недели, - смеётся счастливый Сынри. Его смех перезвоном звучит в голове, томлением скапливается в сердце, грозится вылиться во что-то безумное. Джи крепче складывает руки на своей груди, буквально ощущая, как больная любовь разливается в нём ядом, чёрным по красному, смешивается, красит всё вокруг в цвета отчаяния. – Ты сам не успеешь соскучиться. Джиён думает – две недели это вечность. Думает – я уже скучаю. Сынри обнимает его в аэропорту, потому что летний лагерь в таких крутых школах – это нахрен никакой не лагерь, а грёбанная поездка мечты. Дышит своим ахуенным телом рядом, топит в своём запахе, и в этот момент Джиён впервые ощущает что-то кроме нежности, тепла, бесконечной любви к нему. Он здорово пугается, но не смеет сдвинуться с места, не обнимает в ответ, как делал это раньше, его бьёт настоящим током, когда пошедший немного в рост Сынри дотягивается до его шеи, ключицы, и целует именно туда. Джи тут же реагирует, сцепляя руки на его спине, и не может сдержать восторженного выдоха. - Не потеряй ничего, - смеётся Дэсон, передавая чемодан в руки немного шокированного Сынри. Дэсон хлопает друга по плечу, заставляя того прийти в себя, потому что кругом люди, и все они знают, что бывает, когда к тебе прикасается твой человек. Им всем совсем ни к чему знать, кем приходиться подросток взрослому мужчине. – Звони, если что-то случиться, ладно? - О боже, только не начинайте сначала, - Ри дуется, лохматя свои чуть жёсткие от знойного солнца волосы. – Джиён съел мой мозг нотациями. Я знаю, что делать, чтобы не умереть. Сынри поспешил за остальными, на нём была джинсовая куртка, белая кепка, его чёрные волосы всё также отливали блеском и гладкостью, а лицо светилось от здоровья. Он был сосредоточием любви и желаний Джиёна, смыслом каждого его вздоха, и он смотрел на то, как он уходит, как смеётся с чьей-то шутки, весёлый и чувствующий себя хорошо, в уюте и безопасности. Джиён смотрел на него, стоя там, где его оставил Ри, умоляя – возвращайся ко мне таким же. Самолёт взлетает, и атеист Джиён начинает молиться. Никто не знает, насколько ему важно, чтобы с железной птицей было всё хорошо. Две недели это так много, что он согласен просто проспать эти дни, чтобы поскорее встретиться с Ри, чтобы обнять его, вдохнуть его запах, уже такой заметный, сильный и любимый. Джи искренне ненавидит жизнь, протекающую вокруг него, которая забирает у него Сынри – все эти обязанности, уроки, взросление, вынужденные расставания, когда Джиён не может просто вылететь и оказаться рядом с ним уже через пару часов, если затоскует. Любые дела можно было отменить, любые встречи перенести, с кем угодно договориться, но если это касалось Сынри, то приходилось идти на попятную. Молча наблюдать за его стараниями не спать, потому что надо учить уроки. За тем, как он выслушивает нагоняй от учителя по физкультуре за слабую подготовку. За его страданиями от работы с ненавистным одноклассником. Существуют моменты, когда Джиён не может влезать, потому что это будет иметь последствия, которые не ему придётся исправлять. Когда-нибудь, Джиён умрёт, и не сможет помочь, подставить плечо в нужный момент, и Сынри не должен быть абсолютно беспомощным, выращенным в золотой клетке. Если бы Джи мог, он бы прожил столько, сколько понадобится, даже больше, чтобы убедиться в счастливом будущем Сынри. Стараться сделать для него всё, до самого последнего своего вздоха.