Playing With Fire

- Твоя привязанность – аномальна, - Дэсон толкнул Джи в плечо, проходя мимо к бару. Удивительно, этот человек мог читать нотации вместо завтрака-обеда-ужина, мог часами проводить за болтовнёй. Джиён такое особо не принимал, предпочитая разговорам действия. - Я специально прочитал про такую связь, - Кан развернул исписанный лист формата А4, вглядываясь в свой ровный почерк. – Психологи говорят, что… Джи понял лишь то, что, будучи младенцем, Сынри сыграл с Джиёном злую шутку. Он был маленьким, беззащитным больше, чем кто-либо, слабым, хрупким как стеклянная ваза и заставил в нём проснуться те инстинкты, которые просыпаются лишь тогда, когда человек становится родителем. И то, что Сынри был его родственной душой, его половинкой, стало рычагом в том, чтобы Джиён стал тем, кем является. И в Квоне, по сути, играют не одни чувства – в нём ответственность за Сынри и как за родственную душу, и как за ребёнка. - Звучит фигово, - фыркнул Джи, не особо веря во всё то, что услышал. – Что за бред, чувак. Какие нафиг отцовские чувства? - Это не отцовские чувства, - Кан серьёзно взглянул на него, сворачивая листок в аккуратный квадратик. Он весь был будто из напряжения и ожидания. – Ты под действием природы, своей сущности, это опасно. Ты опасен. И то, что ты хочешь защитить Сынри – отлично, так и надо, это то, что делают все люди для своих истинных. Имя на человеке многое значит, в общем-то, всё значит. Но защищать, в основном его надо от тебя. Сечёшь? Джиён перевёл взгляд на дверь в спальню мальчика, за которой он спал, свернувшись в клубок. - Но я не опасен для него, - Джи почувствовал страх, лёгкой волной лизнувший затылок. Разве мог он сделать что-то плохое Сынри? Причинить хоть какую-то боль? – Я – тот, кто защитит его. Со мной он в полной безопасности, никто его не тронет. - Кроме тебя, - Дэсон встретил напряжённый взгляд твёрдо, не колеблясь. Джи зарычал, сжимая кулаки. Его захлестнула злость. - Что ты несёшь, придурок?! - Мы оба знаем, о чём я говорю. То, что ты сделал, Джи, результат твоих необузданных инстинктов. Ты не дикарь, ты не можешь поддаваться им всегда. Это проблема, с которой ты должен бороться. Тебе нужна помощь. Квон задышал чаще, обдумывая слова друга. Возможно, он прав? Джиён - опасен для Сынри? В моменты чистого отчаяния, человек теряет связь с окружающим миром. Всё будто застывает, становится медленным, тягучим, как застывший мёд стекает по ложке. В ушах вата, перед глазами плёнка, как пакет, надетый на голову, только чуть неприятно, страшно, а так да – просто пустота. Солнце слепит глаза, бьёт прямыми лучами сзади, так жарко и нихера не понятно, солнце ли это или развернувшийся ад перед Джиёном так греет. Жарит. Джиёна кто-то задевает, пробегая мимо, плечом и словно поворачивает щелчок, который будит его. Он будто упал с огромной высоты, пытаясь задышать ровнее. Под обувью ровный асфальт, он стелется, пока Квон бежит, расталкивая, убирая с дороги. Как, оказывается, было легко до этого момента. Защитить Сынри было проще простого – убить, покалечить, угрожать, зарабатывать деньги. Что можно предложить огню взамен жизни Сынри? Он готов к любой цене, что угодно. Зайти в горящее здание ему не дают пожарные, бравые ребята в красных защитных костюмах, раздающие указания. Один из них спрашивает, уверен ли Джи в том, что его ребёнок внутри, спрашивает, не видит ли он его среди спасённых, но Джи даже не смотрит. Он верит своему нутру, которое сейчас ведёт его вперёд, внутрь, туда, где жар, в глубины ада. - Он точно внутри, - голос, на удивление, звучит твёрдо, но мёртво и с этим уже нихера не сделать. Мужчина в экипировке кивает, удобнее перехватывает огнетушитель и просит Джиёна туда не входить. Просит, но видит, что вряд ли его послушаются. Последнее, что будет делать Квон, так это стоять и смотреть. Тэян уже там, его парни лезут внутрь искать одного единственного человечка, их задача сейчас найти и вытащить, принести Джиёну. Неважно какой ценой, неважно через что надо пройти, что сделать, плевать на всё. Ничто не имеет значения, когда Джи не уверен, дышит ли сейчас Сынри. Он идёт туда, третий этаж пылает и вот-вот обвалится вниз, и думать о том, на каком участке этого дома застрял Сынри, становится невыносимо. Плачущие взрослые, собравшиеся тут, нагнетают отчаяние, будто пытаются тушить огонь своими бессмысленными слезами. Бесполезные, беспомощные, жалкие куски мяса, знают ли они, что их муки по сравнению с болью Джиёна – это ничто? Нет ничего более ужасного, чем терять свою родственную душу. Дом кажется не слишком большим, но ползти в дыму становится невыносимо уже спустя лестничный пролёт. Тело сопротивляется, ноги подкашиваются, а глаза отказываются видеть чётче. Джиён ненавидит себя, он прёт через боль, через силу, с каждым шагом почти оседая на горячий пол. Ничего не видно, слышен лишь треск горящих досок, дом вот-вот начнёт догорать. Так странно, но в момент такой паники, чистого ужаса, он слышит и видит перед собой лишь счастливого Сынри. Его смех. Джиён не может его потерять. Отчаяние съедает изнутри, жрёт живьём, он не может перестать мычать от страха. Сынри. Пожалуйста. Джиён никогда не верил в Бога, никогда не делал ничего хорошего, он вырос убийцей, он тот, кто отнимает чужие жизни и тот, кто украл жизнь у своего истинного в угоду своих желаний, но пожалуйста. Если на Небесах и вправду есть кто-то. Пожалуйста. Если он заслужил хотя бы одно чудо, одно желание, одну поблажку. Пожалуйста. Если это возможно, неважно как, неважно какой ценой, он всё сделает, на всё согласен, он может умереть здесь и сейчас, отдать свою жизнь этому пламени, ничего не жаль, он умрёт ни разу ни о чём не пожалев, он готов спуститься в ад, готов ответить за все свои поступки, за все грехи. Просто. Пусть с Сынри всё будет в порядке. Почему большинство детей уже вышло, большинство из них спаслось, а черноволосого и черноглазого Ли Сынри нет на зелёной лужайке? Это потому что Квон Джиён – Дьявол и место ему в аду? - Сынри! - он кашляет, рыщет глазами по красному, по оранжевому, пытается отыскать, пытается услышать. Он больше никогда не отпустит его никуда. - Сынри! Пожалуйста… Он обещает его больше никогда не ругать (и даже за плохие оценки, за мутных друзей и за поздние возвращения домой). Он клянётся проводить с ним всё своё время, больше быть рядом, больше слушать и слышать. Больше любить, хотя, казалось бы, сильнее просто некуда. Сильнее только на тот свет. Ему ведь всего четырнадцать, у него столько всего впереди, он должен столько всего ещё пережить, увидеть, почувствовать. Подарить Джиёну ещё столько дней, столько счастливых моментов вместе, спасти его душу из этой гнили, из этого порочного круга, где концом всегда является начало. Это Джиён – тот, кто должен умереть из них первым! Сначала убедиться, что с ним всё будет в порядке, обеспечить ему достойное будущее, защитить от всех невзгод. Он не сможет стоять на его похоронах, не сможет опустить его тело в землю, не сможет и секунды прожить без Сынри. Ничто не имеет смысла. Пожалуйста. Только не он, только не его мальчик, только не его ангел. В чём смысл таскать с собой грузный пистолет, если он не может вытащить из горящего здания Сынри? Есть ли причина не спать сутками, пачкаться в чужой крови, зарабатывать больше, чем нужно, если жизнь Сынри такая хрупкая – чуть сожмёшь и надломится? Зачем держать столько людей в охране, если они не могут спасти Сынри? - Он здесь! – голос Ханбина разрезал тишину осколком, разрушил всё на мелкие крупицы надежды. Джиёну так хотелось проснуться! – Помогите, его надо вытащить! Сынри весь измазан в саже. Первое, что бросается в глаза – он лежит под сломанной возгорающейся дверью, ведущей в комнату, его руки откинуты в одну сторону, глаза закрыты и весь он, словно спящий малыш, которого обычно видит Джиён после очередной вылазки. Второй этаж горит не так масштабно как третий, но огонь распространяется, расползается дымом, заставляя задыхаться. Джиён откашливается и силы, буквально покинувшие его тело, сейчас вновь к нему вернулись. Волосы мальчика слиплись от крови. Джи трогает его голову, безвольно откинутую, тело мальчика было как будто безжизненное, настолько равнодушное к происходящему. Джиён гладит юное лицо, пока спасатели, задыхаясь от дыма, тушат огонь и отодвигают массивную дверь. Как он мог такое допустить? Где он допустил ошибку? В чём был не прав? Как избежать подобного? Рыдания душили не хуже огня, всё внутри него рвалось на части как тонкая бумага, ломалось как дощечки от ударов металлом, разрушалось, подгребая под собой. Надежда, такая же хрупкая, как тонкий лёд, что это ошибка, что Сынри давно выбрался и просто ищет Джиёна на улице, что с ним сейчас всё хорошо, треснула. Он как никогда ощущал свою беспомощность. Чувства были, будто он умирает и от этого хотелось кричать, заставить людей вокруг сделать хоть что-то, если он его потеряет, если Сынри сейчас умрёт у него на руках, то Джи точно лишится рассудка. Он приподнимает его за плечи, прижимая к себе, и встаёт с неподвижным телом. Четырнадцатилетний Сынри весит немного, он чуть долговязый, красивый как смерть, шумный и шебутной, не умеющий заводить друзей и самый добрый, самый чудесный, самый лучший, тот, кто заслуживает жить ещё сто лет. Белая ладошка, испачканная в саже, безвольно свисает, пока Джиён идёт к выходу. Он ощущает умиротворение от тяжести его тела, он прижимает его к себе, шепчет что-то, стараясь унять дрожь. Вдыхает его запах – дождь, ветер, пасмурное небо, и огонь. Много огня. Как же долго, Господи, он пробыл там? - Сюда, - спасатели подавали маски кислородного дыхания, пытались донести мальчика и помочь остальным. Джи не выпускал безвольное тело из своих рук, не давал никому его отнять, прижимал к себе. – Осторожнее с головой. Джиён ощущал как под пальцами, держащими затылок, течёт кровь, горячая, алая как пламя, возгорающееся позади. Точно так же, он помнит, смотрел, как жизнь покидает ХёДжун, как остывает её тело, как чернильные глаза бессмысленно смотрели в потолок. Боже, не дай ему умереть, только после Джиёна, только от старости, во сне, тихо, без страданий. - Сколько ему? – кислородная маска была натянута на бледное лицо, женщина-медик качала воздух, проверяла что-то, заглядывая в глаза, приподнимая веки. – Есть аллергия на препараты? Возможно, понадобится переливание крови, вы можете быть донором? Тэян отвечал сам, не давая врачам беспокоить плохо соображающего Джиёна. - Моя душа, - говорит он над ухом ребёнка, поглаживая гладкие волосы. Позволяет слезам течь по лицу, увидеть людям вокруг свою слабость, своё горе и страдания. Всё снова будто застыло. Только тихое, равномерное дыхание Сынри, остающееся на маске, на его чуть затрепетавших ресницах, на гладкости его кожи, испачканной в саже. – Моё солнышко, моя луна, всё будет хорошо. Джиён ехал в карете скорой помощи, односложно отвечая на вопросы. Он запросил о перевозке Сынри в Сеул, как только ему полегчает, на островке, переполненном туристами, ему особо не могли помочь. Животный страх понемногу отступал, но на его место пришла вина, ненависть и жгучее желание убивать. - Вы ведь Квон Джиён? – женщина в годах выдавала в себе очередного родителя пострадавшего ребёнка слезами, покрасневшими глазами, отпечатком отчаяния на лице. Джиён приподнял бровь, припадая губами к стакану с горячим кофе. – Я слышала, вы собираетесь перевезти своего сына в Сеул на вертолёте. Коридор местной больницы был прохладным, тихим, но в нём на самом деле собралось достаточно народу. Ханбин, как герой сегодняшнего дня, удостоился крепкого объятья от Квона. Джиён был правда ему так благодарен, что ещё чуть-чуть и полезет обниматься повторно. Пацан не представлял себе, что спас не одну жизнь сегодня. Ким Ханбин предложил женщине воды, видя, как глаза вновь застилают слёзы. Джиён вздохнул, серьёзно, ему и своих страданий хватает, не надо перед ним ещё и плакать. - Собираюсь, - скучающе произнёс он. Его сердце и душа находились в ВИП-палате, ожидая, когда можно будет без рисков перевезти мальчика в руки квалифицированных врачей. - Мой Чонгукки, - она заплакала, всхлипывая, и чем-то в этот момент сильно напоминая Джиёну собственную мать. – Он тоже сильно пострадал, надышался гарью, но у меня нет возможности арендовать самолёт. Ему очень нужна помощь! Джиён хотел ей отказать. Честное слово, срать он хотел на всех тех, кто пострадал помимо Сынри. Их там было дохера, и Квон не тот, кто обязан им чем-то помочь. Он уже даже состроил лицо, которым собирался сказать твёрдое «нет» помощи бедствующим и нуждающимся, как женщина кинулась ему в ноги. Буквально – упала на колени, схватившись пальцами за ногу Квона, склоняя седоволосую голову, касаясь морщинистым лбом острого носка обуви мужчины. Холодный кафельный пол больницы заскрипел он упавшей женской сумочки. - Пожалуйста! – она рыдала, она сжимала в пальцах дорогую ткань и, наверное, готова была на всё. Как и Джиён пару часов назад. Взгляд Джи дрогнул. – Мой сынок, мой Чонгукки, ему очень нужна помощь! Он умрёт, если вы не поможете! Вы ведь можете! Он мог. Он, правда, мог. Ему бы это ничего не стоило, он ведь также умолял кого-то наверху, кого-то, кого даже не видел, умолял сжалиться, умолял дать ещё один шанс. И ведь ему дали. Сынри сейчас жив, его драгоценный малыш сейчас дышит, почти в порядке. Чего ему стоило позволить женщине с сыном полететь вместе с ними? Абсолютно ничего. Джи опустился на одно колено, обхватывая тонкие кулачки руками, ощущая их холод. Как, на самом деле, удивительна любовь матери. Женщина удивлённо подняла взгляд, глядя с надеждой, с ожиданием. Он попробовал улыбнуться, не вышло, грусть топила его волной. Столько всего в мире не подвластно человеку, как бы она не любила своего сына, как бы не берегла, без денег и средств ему не выжить, и если у Джиёна есть возможность избавить кого-то от тех страданий, которым он подвергся сам, то почему бы и нет. - Хорошо, - он помог ей встать, держа её руки в своих ладонях. Наверное, он показался ей добрым спасителем, но всё - дело случая, дело моментного порыва и гари. Больше ничего. Джиён не хороший, всё самое прекрасное и доброе в нём сосредоточилось в Сынри. – Хорошо, вы можете полететь с нами. Мои люди всё организуют. - Боже, спасибо большое! – она кинулась его обнимать, переполненная благодарностью. - Да, он в порядке, - Джи тихо произносил по второму кругу успокаивающую речь для матери, которая места себе не находила от волнений. – Ожог второй степени на лодыжке, сотрясение и надышался он знатно. Кажется, когда вспыхнул пожар, он потерял сознание. Не знаю, что там произошло, потом разберёмся. Его утомлял разговор, он поскорее хотел оказаться не здесь, где угодно, но не в этой чахлой больнице. Каждая минута, проведённая в неведении, сводила с ума. Или врачи всегда были такими бесполезными, а Квон просто не замечал, или же им так повезло попасть к подобным неучам. - Конечно, приедем, - Джи закатил глаза, оборачиваясь на звук открываемой двери. – Подожди, мам. - Он очнулся, - Тэян позволил себе улыбнуться, сообщая радостную новость. Джиён, ожидавший только этой фразы, тут же отключил мобильный, бросаясь к двери в палату. Помещение освещал лунный свет, льющийся из окна. На улице была глубокая ночь, прохладная и тихая. Джиён, не спавший больше двух дней, шатался от усталости, но все сомнения, лишние мысли выветрились из головы, когда он распахнул дверь в палату. Сынри действительно пришёл в себя. Джиён сделал шаг. Ощутил, как по спине стекает капля пота, как стало вмиг жарко и душно. Пол под ногами заскрипел и дрожащий, слабый взгляд Сынри медленно поднялся на него. Он выглядел истощённым, утопающим в постели, его тонкие бледные руки неосознанно потянулись к нему. Джи сократил расстояние между ними, осторожно обнимая приподнявшегося Ри за плечи, опускаясь на постель позади него и прижимая к себе, к своему телу и полной грудью вдыхая любимый запах. Сынри опустился на него спиной, хватаясь за руки Джи, позволяя большим ладоням переплести с собой пальцы. Тэян прикрыл дверь, выходя, не желая мешать. Боже, ничего лучше не бывает. Сынри в его руках, в безопасности, больше не умирает, больше не горит. Его можно поцеловать – в лохматый затылок, в маленькое ушко с недавно и без разрешения проделанной дырочкой для модной серьги, в висок и дышать, дышать, дышать им, остаться тут навсегда, чтобы все опасности мира были за дверью, чтобы никто их не беспокоил, не пытался отнять Сынри. - Я так испугался, - шепчет Джиён, не стесняясь ронять горячие слёзы в открытый ворот больничной одежды Ри. Солёные капли текли по гладкой коже вниз, оставляя прозрачные дорожки. Ему так хотелось вжать в себя его, до хруста, до боли, срастись с ним, чтобы точно убедиться в его безопасности. Разрушенный мир внутри него ещё не скоро придёт в норму. Потревоженное спокойствие требовало мести – жестокой, кровавой, чтобы упиться, чтобы умыться в ней, чтобы окупить часы безудержного страха. – Так сильно испугался… Наверное, Сынри понимал всю ответственность. Он весь сжался, опуская голову. - Больше никогда и никуда ты не поедешь без меня, - Джиён оставил череду мягких поцелуев в волосах Сынри, жмурясь, поглаживая его руки, прижимая к себе и не веря своей везучести. Всё могло кончиться плохо, он мог умереть, он, правда, мог умереть. – Никакие, блять, лагеря и школьные поездки. Погрузка двух школьников в специальный вертолёт проходила под надзором прилетевших из Сеула врачей. Сынри был безумно слаб, надышавшийся гарью, с травмой головы, ожогом на щиколотке, его погрузили в сон с помощью лекарств. Джиён всё время был рядом, заполняя кучу каких-то бумаг, даже его адвокат связался с ним по вопросам перевозки, хотя сам Квон не видел в этом какой-то проблемы. - Ли Сынри? – спросил один из врачей, кивая на спящего подростка. – Почему ваши с ним фамилии… - Я опекун, - отрезал Квон. - Он сирота? При Джиёне никто не говорил этого слова. Странно, но да, никто не называл Сынри сиротой, потому что он им не являлся в том смысле, что одиноким и несчастным не был. У него был тот, кто заботился о нём. Неужели наличие родителей – это так важно? У Джи были живы оба родителя, но он не был безмерно счастливым, не был лучше кого-то только от их присутствия или наличия, он не думал, что есть какая-то разница. Для Сынри он являлся гарантом всего возможного и невозможного, ни Сону-хён, ни нуна в свои лучшие годы и времена не могли обеспечить для мальчика и четверти того, что мог Джи. Так важно ли их присутствие? Сынри растёт, он воспитан, тепло одет, сыт и счастлив, проводя вечера дома. Сирота – звучит больно. Одиноко. Как клеймо. Оно не нравится Квону. Понадобилось какое-то время, чтобы Джи согласно кивнул, отводя взгляд на лицо перевозимого пациента. - Бедный ребёнок, - женщина, летевшая с ними, мать Чонгука, ласково огладила взглядом лицо Сынри. – Я думала, вы ему отец. Джиён слабо улыбнулся, отрицательно качая головой. Стало почему-то тоскливо. Может ли быть, что ХёДжун-нуна справилась бы сейчас лучше Джи? Может, она бы этого не допустила, может, успела бы раньше него, может, будь она жива, Сынри и вовсе тут не оказался бы. Материнскую любовь никто не может заменить, от осознания того, что Ри лишён чего-то столь важного, чего-то столько необходимого, стало тошно. - Мой Чонгукки рассказывал о вашем Сынри, - женщина слабо улыбнулась. Лицо Чон Чонгука было искривлено от боли, волевой подбородок был весь влажным от пота, а крепкие челюсти сжаты до скрипа. Даже во сне, будучи под сильным обезболивающим, подросток страдал. – Он говорил, что они друзья. Джиён перевёл взгляд на мальчика, спавшего рядом с Сынри. Загорелый, высокий, но измученный болью, он тихо дышал под кислородной маской. - Друзья? Она кивнула, гладя сына по влажным волосам. В её глазах была чистая любовь. - Сынри - чудесный ребёнок, - она попыталась коснуться лба Сынри, но Джи против собственной воли, на чистом автомате, перехватил тонкую руку. Он был сам удивлён, глядя на женщину с неким сожалением, она вряд ли хотела сделать что-то плохое, но Квон даже так, осознавая всё, не мог отпустить её руку, дать ей коснуться чистой кожи мальчика, дать ей почувствовать его тепло. – Господин Квон? - Не надо, - он поджал губы, не желая комментировать свои действия или как-то отвечать на её полный вопросов взгляд. - Простите, - женщина отвела глаза, кусая губы. Может, его жест повлёк другие мысли в её голове, но было плевать. Летели они молча, в зыбкой тишине, каждый глядя на того, кто ему так дорог. - Мне больно, - Сынри застонал, хмуря брови. Его глаза едва ли могли держаться открытыми, но он пытался вглядеться в лицо Джиёна, тянул к нему беспомощную руку, искал в нём спасение. И не находил. Тот, кто всегда мог помочь, кто всегда был его защитой и опорой, сейчас лишь стоял и смотрел. – Джиён, мне больно… Постель вся пропахла мазями, лекарствами и обезболивающими. Сеульская городская больница смогла им предложить ВИП-палату, хорошего врача, продуманное питание и посещения в любое время, но избавления от боли здесь и сейчас – увы, никак. Джиён сжимал зубы. Боже, это было невыносимо. Даже пекло в аду будет пережить проще, чем слушать тихие стоны Сынри. Он был измучен – Квон долго не спал, долго не ел и чёрт его, когда хотя бы сидел. Он постоянно нависал над Ри, над его бледным лицом, ощущал его боль, страдания, и пускал по ветру с девятого этажа больницы надежды выйти из этой передряги без потерь. Сынри тихо стонал – сквозь зубы, сквозь плотно сжатые губы, сквозь сон и лекарства. Ничего не помогало, врач говорил – лимит превышен, больше нельзя, надо терпеть. В жопу таких врачей, которые не могут облегчить чьи-то муки. Квон правда думал, что страшное позади, что теперь-то всё будет хорошо. Разве боль не должна была пройти? Разве заслужил кто-то похожий на Ри, такие страдания? Почему дети должны мучаться, отвечать за чужие поступки, почему лежащим на постели является именно Сынри? - Мне больно, - покусанные алые губы раскрывались в ужасных звуках, Сынри измученно комкал одеяло, сводя с ума своими метаниями. Квон не знал, что делать, кому молиться, на кого кричать и кому угрожать, он был абсолютно беспомощен. Сынри бредил, тянулся к нему, вновь пытался спрятаться в подушке. – Джиён… Мама… - Сука, - тихо шипел он, ласково целуя ладошку подростка, пытаясь забрать его боль, даровать хоть какое-то облегчение. Если бы он мог, если бы это было хоть частично возможно. Татуировка на правой ключице горела, не переставая, не давая расслабиться, даже когда Джи отходил попить ледяной воды. Не давая забыть. – Моя душа, боже. Моя маленькая любовь, потерпи немного. Всё пройдёт, солнышко. Джи стоял на коленях перед постелью, держал в руках ладошки, молясь лишь об одном – пусть ему станет легче, пусть он перестанет так горестно стонать, это невыносимо, пусть уйдут эти слёзы, пожалуйста, не заставляйте смотреть и бездействовать. Если на этом грёбанном чёрном небе, с застывшей на нём луной, и есть хренов Господь Бог, то пусть заберёт его грешную "от и до" душу взамен спокойному сну Ри. И глядя в эти тёмные, почти чёрные глаза, доставшиеся ему от матери, повлажневшие от пролитых слёз, от боли, Джиён понял одну вещь. Если у смерти и есть лик, если она и приходит к человеку за его жизнью, если она и может иметь свой образ, то вот он – у его смерти будет именно такой взгляд.