Snakeskins

Поездка обратно в Лондон началась очень беспокойно, но к концу Феличиано смеялся. - Они опоздали на поезд,- Артур и Скорпиус ни разу не появились за все пять часов пути, а это означало, что они были либо похищены гриффиндорцами, либо просто не успели спуститься к платформе, чтобы покинуть школу.- Они действительно опоздали на поезд! - Это не смешно!- его веселье постоянно расстраивало Элли, но Феличиано не думал, что это справедливо – это была лучшая шутка!- Что, если брат Артура по-настоящему разозлится на него? Он будет так волноваться, когда остальные появятся без него! - А как насчёт Скорпиуса, ты тоже за него не беспокоишься?- спросил Чарльз, не обращая внимания на Феличиано, который сбросил ботинки и задрал ноги, чтобы вытянуться и лечь поперёк купе, в кои-то веки пустого.- Его мама, на самом деле, немного пугающая. - Скорпиус говорит, что профессор Малфой всегда задерживается на несколько дней на работе, я уверен, с ним всё будет в порядке. Это была счастливая нормальная поездка на поезде, если не считать разочарования из-за того, что их друзья опоздали на поезд. Чем дальше они удалялись от Хогвартса и определённого профессора, тем лучше чувствовал себя Феличиано и тем легче ему было снова погрузиться в весёлый разговор о рождественских каникулах. В его голове не было планов на долгие путешествия, только счастливая надежда поселиться в Венеции или Риме на целых две недели и просто обзвонить всех, кто нуждался в нём по рабочим вопросам. Приятный семейный отдых – вот чего он ждал с нетерпением. - Ты собираешься показать родителям свою перчатку, Элли?- его вопрос заставил Элли немного покраснеть и заёрзать на своей стороне купе, но затем она удивила и его, и Чарльза, отрицательно покачав головой. - Я… вообще-то, я оставила её в школе. - А? - Почему? Профессор Хагрид дал её тебе!- несколько месяцев назад именно это лежало в конопляном мешке от профессора Хагрида после ухода за магическими существами: перчатка сокольничего, сделанная из толстой кожаной чешуи, которая завязывалась под запястьем и предназначалась для защиты её кожи и одежды от совиных когтей. Её мантия от этого выглядела ничуть ни лучше, но, по крайней мере, не хуже, и Феличиано больше не видел на её руках досадных порезов или царапин. - Хотя она не совсем моя, я просто одолжила её. - Он дал её тебе,- надавил Чарльз, закатив глаза и повернув голову, как будто собирался сказать что-то Скорпиусу, которого там не было. - И ты используешь её каждый день!- как раз в тот момент, когда Феличиано начал беспокоиться, что, возможно, на платформе была причина, по которой не хотела показывать подарок родителям, который ей преподнес профессор, молодая девушка, трясущаяся в противоположном конце купе, в спешке выдала настоящую причину: - Тебе не нужна перчатка, чтобы вырастить лебедей! - Лебе… - Ты приручаешь лебедей? - Ну…- а потом её щёки вспыхнули, и она сильно дёрнула за чёрную косу, уложенную на затылке, сжав её кончик в кулаке. Она подтянула ноги так, чтобы джинсы, которые были надеты на неё под её зимней мантией, согревали их, скрестила их и села так на сиденье, слегка наклонившись.- Я просто… я просто кормлю их по-настоящему. Они точь-в-точь такие же, как совы, и иногда выстраиваются в аккуратную шеренгу. Но у них нет когтей, так что нет необходимости рисковать получить больше повреждений! Феличиано и Чарльз переглянулись, а затем оба задали один и тот же вопрос: - Больше повреждений? И Элли просто извивалась всю оставшуюся дорогу. Феличиано хорошо представлял, что делать, когда Хогвартс-экспресс, наконец, замедлил ход и подъехал к станции Кингс-Кросс, отмахиваясь от вопроса о том, будет ли там Ловино, чтобы забрать его на Рождество. - Иногда он приезжает, иногда нет; в любом случае, я всё равно попаду домой,- и спустя три года Феличиано всё ещё умел совершенно неверно истолковывать атмосферу и давать неверный ответ своим юным друзьям. Жалкий взгляд, которым Элли наградила его, и то, как Чарльз мрачно бормотал что-то о письмах и подарках во время праздников, заставили его пожалеть о том, что он не подбирал слова более тщательно. К его удивлению, на платформе его ждал не только Ловино, но и кто-то, от кого он действительно не ожидал, что он проделает весь путь от дома, чтобы увидеть его. - Ты оставил маленького засранца!- но прежде чем Феличиано успел сказать что-нибудь женщине, чья рука небрежно обвила локоть его брата, его обрушила громкая, гневная стена, который был Шотландией. Брат Англии был одет в тёмно-синий костюм, достаточно маггловский по дизайну и достаточно волшебный, с золотыми карманными часами и блестящим галстуком со звёздами, чтобы он смог передвигаться в обеих средах.- Штаны Мерлина. Я знаю, что он раздражает, но рождественские праздники не обсуждаются! В руке Шотландии было зажато письмо, и то, как он вскинул руки вверх и покачал головой, говорило о том, что он раздражён, но не рассержен. Он определённо хотел большего объяснения, чем то, чем обогнало поезд по пути в Лондон. - Ве~ Мы обернулись, и Артура и Скорпиуса уже не было! Это не наша вина! - Ну, я не виню их, только тебя,- поправился Шотландия, кивнув Элли и Чарльзу, чтобы показать, что они в безопасности. Но брат Англии в этом столетии был слишком беззаботным, чтобы действительно иметь в виду то, что он говорил, поэтому он расплылся в улыбке и позволил им троим войти в круг взрослых. С сентября число родителей увеличилось. У миссис Малфой было письмо, как у Шотландии, которое она развернула и держала в одной руке, играя пальцами по складке, хотя она выглядела не менее уравновешенной, но закатила глаза, произнеся имя мужа полной маленькой ведьме, которую Феличиано не узнал, но молодой человек рядом с ним был знаком. - Капитан Хиггс!- старший брат Чарльза был намного выше женщины, которую он принял за их мать, особенно с учётом того, как она оглянулась на голос Феличиано и увидела Чарльза, которая сразу же бросилась к нему со счастливым воплем и поцелуями в лоб и щёки, от которых он ахнул и попытался убежать, но безуспешно. У миссис Хиггс были короткие медно-рыжие волосы, косынка с клубничным узором, повязанная вокруг головы, чтобы спрятать неровные локоны, очень острый нос и полные щёки, раскрасневшиеся на холодном декабрьском воздухе. Её мантия была из коричневой замши, и выглядел мягким на ощупь, несмотря на то, что его носили по подолу и под обеими мышками. Её красные перчатки были перевязаны золотой лентой на запястьях, и она сильно ущипнула сына за щёки, в то время как Феличиано держался в стороне и немедленно занял позицию рядом с Ловино. - Мистер Варгас,- улыбнулся и кивнул Томас Хиггс, одетый по зимней погоде в повседневный чёрный лыжный жилет и толстовку с капюшоном, вязаную шапку на голове и красные перчатки на руках, похожие на те, что Чарльз избегал одевать любой ценой в пользу его более тонкого и менее эффективного школьного набора.- Я слышал, вы всё ещё избегаете квиддича? - Боюсь, что так. Большой круг миссис Хиггс, Томаса Хиггса, миссис Малфой, Ловино, Шотландии и Кьяры замыкал устрашающего вида колдун в чёрном плаще и длинном зелёном одеянии, который послушно поманил Элли к себе. Мистер Гэмп был очень высоким мужчиной со злым лицом, выступающей челюстью и морщинистыми губами, неприятно опущенными вниз, как у Элли, только ещё более сердитыми. У него были тонкие, почти маслянистые чёрные волосы, которые соответствовали её цвету, но не были такими объёмными, из-за чего его волосы казались почти ненастоящими, и даже чёрные усы, нарисованные под верхней губой, казались не совсем настоящими. На его квадратном лице были впалые щёки, которые так не сочетались с округлыми щеками Элизы. Как бы ни выглядела её мать, Элиза, должно быть, пошла в неё больше, поскольку она практически исчезала в тени плаща мистера Гэмпа. - Значит, юный Скорпиус не приедет домой на Рождество?- когда мистер Гэмп говорил, Элиза закрывала глаза и, казалось, слегка прижималась к нему, что было обнадёживающим признаком того, что, возможно, суровый голос, который он использовал, был очень похож на то, как Ловино обычно говорил на публике: просто видимость, а не то, кем он был на самом деле. - О да, так и будет,- просто ответила миссис Малфой, но это была обычная прямота, не то чтобы она пыталась быть злой.- Если профессор Малфой понимает, что для него лучше, он немедленно вернёт моего сына домой, и под более весомым предлогом, чем…- развернув письмо, она увидела, что с неба начал падать лёгкий снегопад, когда она прочла:- Срочное дело, ужасно сожалею. Приношу извинения старшему мистеру Варгасу и отправлю Скорпиуса поскорее домой. Счастливого Рождества. Честно говоря, я не знаю, что на него нашло. - Я хочу знать об извинениях,- это было первое, что сказал Ловино среди всей этой болтовни, и Феличиано тихо смирился с тем, что именно с этой темы он начал. Когда об этом заговорили таким образом, у него на мгновение возникло дурное предчувствие, но он попытался повернуться, чувствуя тёплую руку Ловино на своём плече, и тихо сказал брату, чтобы тот подождал, пока они не отойдут в какое-нибудь уединённое место. Чарльз опередил его. - Держу пари, что это о Хантингтон!- рот Феличиано был полуоткрыт, и у него хватило дыхания, чтобы что-то сказать, но затем он просто выдохнул, издав длинное и медленное шипение, и повернул голову ровно на столько, чтобы посмотреть прямо на Чарльза. Он ничего не сказал, просто смотрел и услышал позади себя более резкое и громкое шипение, когда было произнесено имя. - Нет. - Кики… - Я сказала нет. Кьяра Сицилийская была не той, кого Феличиано ожидал увидеть в Лондоне. Он был потрясён, когда она появилась в Хогвартсе по делам Министерства, но он действительно не мог предположить, что они с Ловино уже наладили свои отношения, чтобы добровольно объявить о своей женитьбе в человеческом обществе. На этот раз она была одета не так экстравагантно, как в мантию из Хогвартса, но и не для того, чтобы кого-то напугать. Жемчуг, остававшийся с того визита, всё ещё был у неё в волосах вместе с серьгами-гвоздиками, которые придавали кремовый блеск завитым прядям свободных чёрных волос, ниспадавших по бокам. Толстый коричневый шарф был заправлен за чёрный воротник длинного зимнего трапециевидного пальто, доходившего её до щиколоток, где подол из белого кружева рисковал испачкаться под дождём и снегом лондонской зимы, но остальная часть её украшений ограничивалась перламутровыми пуговицами, идущей прямой линией по передней части жакета и соответствующим белым кружевом на манжетах рукавов. Он не хотел, чтобы она прикасалась к нему, и не потому, что разделял отвращение Чарльза к поцелуям и воркованию на людях: это потому, что она была Сицилией, а он – Венецией, и он не хотел, чтобы она прикасалась к нему, и отдёрнул голову, когда она потянулась и попыталась схватить его за лицо одной рукой. - Что сделала эта женщина?- Кьяра не говорила с ним на стандартном итальянском, это было бы всё равно, что признать, что её собственный диалект недостаточно хорош, когда она попыталась сбить его с толку тем, что было почти тем языком Ловино, но всё же отличалось от островного.- У меня нет терпения на эту американскую соплячку, а теперь отвечай мне! - Я не могу говорить прямо,- итак Феличиано залез внутрь и извлёк собственный диалект, язык, который был наиболее близок к дому и который наиболее комфортно находил отклик в его сердце.- Придётся подождать. Ловино застонал и ничего не сказал. - Сейчас не время для твоих планов. - Это не план, это факт: я не могу говорить! - Твой голос работает просто отлично! - Это не мой голос, это мой то… оч… Он не хотел говорить это слово. В течение последних нескольких дней семестра Феличиано пытался выяснить, какие именно слова вызывают проклятие и мешают ему говорить. До сих пор он знал, что не может думать о Кьяре и говорить о сестре или жене моего брата, не провоцируя этого. Если ему не разрешалось упоминать искусство, картины, Рим, галереи, проклятия или профессора Хантингтон по имени. В заклинании была сложность, которая, казалось, позволяла понять разницу между произнесением слова «проклятие» на уроке Защиты и чем-либо вообще, относящимся к тому, что она с ним сделала, и это приводило в бешенство и боль, когда он ошибался. И это была самая ужасная боль, потому что это был такой незначительный недуг, но он был в самом ужасном месте. То же самое ощущение, когда ему в кончик пальца или подошву ноги канцелярскую кнопку, заставило бы его взвизгнуть и продолжить, чтобы это ни было, но неоспоримое ощущение тонкого кусочка металла, вонзающегося ему под язык, каждый раз заставляло его затыкать рот. Это было острое, болезненное, пронизывающее чувство, похожее на скручивание или растяжение мышцы челюсти, которое нарастало до тех пор, пока тепло не разлилось по поверхности языка, как кровь, и не проходило до тех пор, пока он не сделал несколько глубоких вдохов и не переставал говорить. На этот раз он дважды кашлял и не мог закрыть рот из-за чего они напоминали небольшую икоту: впервые проклятие настигло его с повышенным голосом и лёгкими, полными воздуха. Первое, что он услышал, это то, что Чарльз рассказал всю историю: - Вот оно! Вот так!- он медленно поднял глаза, и Кьяра потеряла дар речи, её алые губы приоткрылись, но карие глаза метались по сторонам в поисках Ловино, вместо того, чтобы смотреть на Феличиано, пока все слушали Чарльза.- Он делает это с тех пор, как она приехала в Хогвартс и сильно поругалась с профессором Хантингтон из-за чего-то на итальянском! Как только урок закончился, она задержала Варгаса и сделала то, что по словам Скорпиуса и Артуре, заставило его взвыть, но с тех пор он не сказал об этом ни слова! Лицо миссис Хиггс выглядело ужасно, словно кто-то только что пытался подать ей чашку живых головастиков к чаю, а глаза Тома были на размера больше, чем нужно. Миссис Малфой сложила ладони вместе и прижала их к губам, её глаза лихорадочно бегали по кругу. В глазах мистера Гэмпа промелькнуло что-то похожее на чёрную молнию, но прежде чем Феличиано смог получше разглядеть отца Элизы, он оказался лицом к лицу со своим старшим братом. - Открой рот,- сказал он по-английски. - Я хочу домой,- ответил Феличиано на их языке. - Я знаю, что ты хочешь: теперь открой рот,- и просто покончить с этим… Он знал, что ищет его брат, и спорить больше не было смысла. Откинув челюсть, он высунул язык, обнажив ярко-синюю и оранжевую букву H, нарисованной на задней части его языка. Само по себе оно не вызывало никаких ощущений, он мог нормально есть и чувствовать вкус, но только не тогда, когда пытался сказать о проклятии или о том, почему оно существует. Поскольку у Ловино не было волщебной палочки, он закрыл рот мгновение спустя, полностью осознавая, как сложно может быть снять метку проклятия, стоя под падающим снегом на медленно пустеющей железнодорожной платформе. После этого Север и Юг обменялись долгими молчаливыми взглядами, и Феличиано почувствовал все вопросы, которыми его засыпали: в порядке ли он? Как долго это продолжалось? Почему он не положил этому конец сам, своими силами? Как, чёрт возьми, он вообще позволил себя проклясть? Было очень трудно не сделать шаг вперёд и не обнять его вместо того, чтобы попытаться молча ответить. Он хотел, чтобы сначала исчезли амулеты на его шее, а потом он мог разобраться с тем, что у него было во рту. Ему нужно было сначала стать самим собой, его не волновало всё остальное, пока он не вернёт свою настоящую личность. - Я хочу домой,- повторил домой и на этот раз перешел со стандартного итальянского на свой местный язык того же корня. Он вдруг почувствовал себя таким… уставшим… - Синьора Малфой,- позади Ловино раздавался гневный безумный разговор, но Феличиано не мог его слышать, он просто хотел добраться до ближайшего места, где он бы сорвать ледяную цепь со своей шеи и просто вернуться в свою собственную шкуру. Он едва замечал, как близко к нему стояла Кьяра, пока она внезапно не отодвинулась, оставив его открытым холодному ветру лондонской зимы, и не задрожал под своим лондонским плащом, когда Ловино выпрямился и притянул его к себе, чтобы согреть.- Я должна взять свои слова обратно. Мы с мужем вернёмся в Италию вместе с Феличиано, но на каникулы не вернёмся. - Если вообще!- крикнул Ловино через плечо, обняв Феличиано так, как он хотел, одной рукой обняв его за плечи, а другой нежно расчёсывая его волосы. Было приятно, когда его обнимали, и его гордость не заботилась о том, что одноклассники задерживались в толпе, а любопытные родители прислушивались к тому, о чём шипят и шумят в их кругу. Ему было всё равно, он просто хотел тепла. - Разберись с этим беспорядком, Кёркленд, иначе ты начнёшь новый год не с той ноги. Кьяра, amore, мы уходим. С меня достаточно этой проклятой магии. А Феличиано просто хотел домой… *** Артуру показалось, что он тонет, когда в тот день после признания профессору Криви его и Скорпиуса отвели обратно в общежитие Слизерина. Сегодня вечером он не собирался домой, и реальности было почти достаточно, чтобы заставить его закричать. Слизерин не был большим факультетом, у них было не так много учеников, и с первого месяца первого курса стало понятно, что быть в меньшинстве – это ужасающая реальность, которая сопряжена с большим количеством рисков и опасностей. Когда рождественские каникулы дали возможность оставить школу позади, их факультет воспользовался этим с удвоенной силой. И именно поэтому в тот вечер Скорпиус и Артур были одни за слизеринским столом. Их друзья с других факультетов тоже уехали. Родители Бейкера хотели, чтобы он приехал домой на каникулы, у близнецов Финниган была большая семья, с которой они любили общаться и играть. Мисс Уайт и мисс Миллер с Когтеврана тоже исчезли, несмотря на то, что Артур не очень хорошо знал Миллер и общался с Уайт на футбольных матчах. Они были заперты за столом, а затем оказались в полной изоляции, когда прокрались обратно в подземелья, где горел только один камин и царила абсолютная тишина. Час спустя профессор Малфой ненадолго прокрался на факультет Слизерина и почти нерешительно попросил поговорить со Скорпиусом. Никогда ещё Артур не чувствовал себя таким прискорбно одиноким в Хогвартсе, как в тот момент, когда он уступил своё место и тихую игру в шахматы и пробрался в пустое общежитие. Он поймал себя на том, что застёгивает и отстёгивает часы на запястье, и заставил себя остановиться. Ему нужно было их снять, он должен был это сделать. Он не мог этого сделать: Артур не мог остаться в Хогвартсе на Рождество. Он вот-вот сойдёт с ума и допустит какую-нибудь оплошность, его самообладание нарушится, и он разобьёт своё собственное прикрытие вдребезги. В прошлом месяце Италия дал себе передышку, пробравшись в Хогсмид, но с сентября Артур не сделал ни единого осознанного вдоха. Ему нужно было снять чары, и нужно было снять их сейчас. Единственный ответ, который он мог придумать – это пойти за угол от общежития мальчиков к мужской ванне и заколдовать дверь, а затем запереть её физическими засовами и чарами, чтобы не поддалась Алохаморе. Ему не понадобилась ванна, поскольку он сбросил с себя всю одежду и опустился в один из больших и глубоких бассейнов с зелёной водой. Ему нужно было снять часы, и даже после того, как он расстегнул их и взял в руку, он колебался, зажав их между пальцами. Ему пришлось физически отобрать их от себя, прежде чем чары ослабнут, но он одновременно впился кончиками пальцев в зелёную кожу и край ванны, внезапно окаменев. Что, если его поймают? Он бросил часы, ему было всё равно. Если переполнение ванны и последующее вытирание на зелёных камнях были наградой Артура за то, что он был чертовски хорошим другом Скорпиусу и стоял рядом с мальчиком, то он принял это без жалоб, потому что ему нужно было дышать. Он не мог наполнить крошечные, жалкие лёгкие затхлым воздухом замка, ему нужно было дышать полной грудью, пока не затрещат рёбра. Ему нужно было, чтобы волосы проросли на его руках и груди, мышцы напряглись, а кости перестроились, когда старые шрамы вновь появились на его рёбрах и плечах, пальцы, отмеченные трудолюбием, и оспины на бёдрах от почти забытых эпидемий и всё ещё памятных войн. Артуру нужно было стать Англией, это было не предложение, а необходимость. Ему нужно было просто встать на колени в горячей воде, склоним голову к потеющим камням, и просто позволить своим чувствам перестроиться, а телу слиться с душой, которую оно должно было вместить. И он просто оставался таким. Разочарование от осознания того, что ему придётся снова наложить чары, прежде чем он сможет покинуть комнату, вызвало у него несколько мучительных слезинок на глазах, чрезмерно драматичная реакция на то, что, как он убеждал себя, было не так уж плохо, но против чего его душа кричала и восставала полностью. Он не хотел этого, он не мог этого сделать, он не хотел подчиняться этому, больше никогда: никогда! «Ты едва прошел половину пути…». Он не мог этого сделать, он не мог продолжать в том же духе – это было так больно, это было так больно… Но если он сдастся, то победит Италия. Как жалко с его стороны рассматривать всё это в контексте игры: победителей и проигравших. Италия хотел снести школу из-за того, что случилось с двумя его детьми почти три года назад. Артур не позволил бы этому случиться, потому что знал, что Хогвартс по-прежнему значит для людей… Поэтому пришлось… продолжать… Он стоял на коленях, задыхаясь, и стучал кулаком по зелёным камням – незначительная агрессия, которая вызывала у него тихие шлепки мокрой кожи по кирпичу, а не грохот или раскаты грома атакующей нации. Но, по крайней мере, на один короткий миг, когда его желудок начал успокаиваться, а разум впервые за несколько месяцев широко раскрылся, он снова стал Англией… - Ооооу… А затем, испытав приступ абсолютного ужаса, он схватил часы с пола, и его чуть не стошнило от того, что чары снова охватили его и разорвали его на части. Он потерял хватку за ботик бассейна и провалился прямо под ванну, ноги подогнулись, так что, он оттолкнулся, чтобы подняться, его лодыжка задела пол, и он упал ещё ниже. Тринадцатилетний Артур запаниковал, затем встал, едва высунув голову и плечи из глубокой воды, кашляя и задыхаясь в клубах пара. Соль для ванны попала ему в глаза, и он ничего не видел из-за рези в глазах, одной рукой нащупывая камни и чуть не теряя при этом часы снова. Ему пришлось остановиться и застегнуть их обратно на запястье, вполне обоснованно беспокоясь о том, что произойдёт, если он окажется в дезориентирующем круговороте, снова и снова находя и теряя их в мутной воде. Но он только что услышал голос: откуда он взялся? Всё ещё пытаясь откашляться, сохранив чары и чувствуя себя пошатнувшимся, Артур провёл одной рукой по волосам, чтобы смахнуть воду, стекавшую по лицу. Он хотел видеть яснее и огляделся, как только смог, сердце бешено колотилось у него в груди, как будто его органы не смогли должным образом сдвинуться и вернуться на место. - Какая странная мания…- это… это был девичий голос! Гнусавый и не совсем разборчивый, очень юный и до жути знакомый.- Я видела этот блеск света, не слишком ли мала твоя голова? Я могла бы поклясться, что это было… - Покажись сейчас же!- закричал он, и воспоминание о том, как его взрослый голос царапало молодое горло, превратило львиный рык в мяуканье. У него не было волшебной палочки, и желудок подкатывал к горлу, но будь он проклят, если он не попытается.- Кто здесь? Слизерин пуст на Рождество, и в этой ванной нет девушек! - Глупый мальчик, если ты действительно такой,- он почувствовал внезапный холодок, пробежавший по воде, окутавший его грудь, и его вялая, ноющая голова с ужасом и облегчением поняла: это было привидение. Призрак, который любил воду и известен тем, что пробирался по школьным трубам, как та змея, которая убила её.- Расскажи мне, что это за магия. - Я не понимаю, о чём ты говоришь, Миртл! - Я плакса Миртл, а не глупая Миртл, ты, уродливый маленький мальчик!- эй, это было неуместно!- Твои руки стали тонкими и маленькими, это совсем не то, что я видела! - Подглядывающая Миртл больше похоже на это! Где ты прячешься? Уйди отсюда! Конечно, он не расстелил полотенце для себя, но Артур был выше стыда быть застигнутым восьмидесятилетним призраком без собственных штанов. Его руки не хотели держать вес, когда он, оттолкнувшись от камней, вытащил дрожащее тело из горячей воды и направился к своей одежде, где обычная сырость Миртл и вода уже пропитали его одежду. Он не стал возиться со своей рубашкой или брюками, просто схватил чёрную слизеринскую мантию и резко натянул её на немытые, мокрые от пота плечи. Он тут же присел на корточки, подполз к стене раковин и просто отдыхал там, тяжело дыша. Ему нужно было дождаться, пока вернутся силы, прежде чем двигаться дальше… - Ты что-то сделал,- Артур поднял голову, где она стучала, но забыл открыть глаза, тяжело дыша и позволяя своим мокрым волосам снова коснуться холодной стены для облегчения. Помимо тошноты, у него теперь болела голова, и, кроме того, он чувствовал, как Лондон, Манчестер, Бристоль и все остальные всё дальше и дальше от него отдаляются. Он едва удерживал их в своём уме и сердце целых десять минут, а уже снова высвободил своё чувство собственного достоинства после перерыва, который едва того стоил.- Я не видела, что это было, но ты что-то сделал. - Если я скажу да, ты просто позволишь мне дышать?- он тяжело дышал, схватив пальцами мантию и плотнее закутавшись в неё, прижав одно колено к груди, где он свернулся мокрым клубком на полу. Комната кружилась… - Ты чувствуешь себя ужасно, не так ли? Вот что бывает с маленькими лгунишками,- на этот раз он приоткрыл глаза и увидел её, приоткрыв губы, чтобы сказать ей, чтобы она перестала ходить да около: её голос сбивал с толку. Вместо того, чтобы заговорить, он издал только болезненный стон. Плакса Миртл не была уродливой девочкой, но она так и не пережила той неловкой стадии, к которой приближались Артур и его друзья. Если бы ей дали шанс повзрослеть, время, возможно, было бы более благосклонно к ней, но судьба этого не сделала, и призрак первой жертвы Волдеморта был обречён провести вечность в образе четырнадцатилетней или пятнадцатилетней девочки с вьющимися каштановыми волосами, заплетённые в две неуклюжие косички, и в массивных круглых очках, прижатые к раздавленному носу над жалким ротиком. Она была всех оттенков серого и синего, внутри её рта не было ничего, кроме ужасающей черной пустоты. Её значок Когтеврана подтвердила Гэмп, которая знала её лучше, но, просто глядя на поцарапанное лицо, прикреплённое к её груди, вы вообще никогда не узнаете Миртл ни с одного факультета. Пока она парила там, спрятав половину головы в каменном брюхе одной из раковин, она слегка изогнула шею, глядя на него, как сова-нежить, и вспоминая все возможные причины, по которым Элли так её любила. - Я не вру, я просто сказал «да». - Тогда ты должен рассказать мне, что это было. - И ты собираешься трепаться на всю школу? Я бы никогда не посмел… - Тогда какой же ты идиот, совсем не то, что говорит твой маленький друг,- его это возмущало, конечно, но он всё ещё не был готов двигаться туда, где стены только начинали выпрямляться, а пол переставал крениться и раскачиваться.- Она единственная, кто удосужился прийти и поговорить со мной, даже твой драгоценный профессор сейчас слишком занят для меня,- но взгляд… Артур хотел сказать «боль», но вместо этого это было гораздо ближе к одиночеству, стыду, его мысли не могли успокоиться, и его тяжелые глаза снова закрылись. - Я не хочу никому говорить, Миртл, я вообще не хочу сейчас говорить…- для его собственных ушей это звучало так эгоистично, но его сердце не могло успокоиться, когда оно перекачивало горячую кровь по венам, пытаясь побороть зимний холод подземелий и горячую воду, в которой он чуть не утонул.- Я просто… хочу домой. - Тогда это просто показывает, насколько ты привилегирован,- резко оборвала его призрак, и слабый вскрик вырвался из её горла, заставив Артура снова взглянуть по-настоящему, как расширились его глаза, а уродливый рот скривился в выражении, знакомом ему по Гэмп: она была готова оправдать своё имя и бесконечно ныть о чём-то, он просто знал это.- На самом деле у тебя тоже есть дом, куда можно вернуться! И с икающим криком, перешедшим в низкий, жалобный визг, Плакса Миртл нырнула головой вперёд в заброшенную ванну Артура. Она разбрызгала зелень во все стороны, когда прорывалась через водопровод и забирала с собой воду из ванны. Она оставила Артура одного в запертой ванной, где не было ничего, кроме мокрой одежды и каменных стен, которые могли составить ему компанию.