Snakeskins

Цель, целеустремлённость и обдуманность: это были три «Д» аппарации, магической способности телепортироваться по своему желанию. Цель: ясно представить себе конечную точку волшебного прыжка и пожелать её. Целеустремлённость: ясное и несомненное желание достичь цели. Обдуманность: плавное и уверенное исполнение воли, акт достижения цели не в спешке, а именно тогда, когда это необходимо. Артуру Кёркленду не хватало всех этих трёх качеств, когда он совершил тот судьбоносный прыжок с Италией. Он потерял три пальца на правой руке из-за отсутствия цели, из-за того, что держал в уме потребность быть где угодно, но не здесь. Что ж, он преуспел. Он не был там, откуда начал, и с воем безумной боли он понял, что его пальцев тоже нет. Именно его решимость удерживала его и Италию вместе, потому что он был полон решимости не отдаляться от другой нации, не оставлять её позади и не позволять ей улететь куда-то ещё. Но не было никакого обдумывания, только спешка, только безумное желание убежать, вызванное болью, страхом и осознанием того, что его превосходят числом. Артур собирался куда-то, но опоздал с отправлением, и ему пришлось долго догонять его. Он был слеп, когда они приземлились, слеп и испытывал резкую боль во всех частях тела. Он чувствовал, как его колени ударились о землю, и знал, что он не встретился со зданием или водой, но не было никаких других ощущений, кроме ревущего огня в его позвоночнике из точки на спине, которая поднималась и опускалась прямо вверх, чтобы покалечить его. Если бы хоть одна из его рук попыталась взлететь и подхватить его, когда он падал, у них ничего не вышло, потому что стрела, вонзившейся ему в плечо, теперь отсутствовала, а вся конечность была слабой и онемевшей от потери крови, не говоря уже о том, что она была обожжена тем гейзером кислоты, который они выплеснули во время схватки. Он не мог дышать, то есть не мог чувствовать запах или вкус. Только сырая медь крови и мяса переполняла его рот и нос. Он не мог дышать: он тонул в сотне миль от ближайшей воды, а его лицо было плотно прижато к неровной, щетинистой земле лесной подстилки. Он чувствовал, как кровь сочится из него из деревянного стержня через его горло, его изуродованная левая рука держалась рядом с ним на земле, а его глаза могли смотреть только на землю в ночи и ничего не видеть, ничего не знать, только боль. Только боль, и раны, и медленная, мучительная реальность того, что эти раны не убьют его. Он не сможет ходить, пока каменный наконечник из его спины не будет удалён, и если он оставит стрелу в шее там, где она была, он, возможно, захлебнётся кровью и откажется от дыхания и жизни на несколько часов, но он уже пытался — уже страдал — заставить здоровую руку и покалеченную кисть двигаться. Тот, что в его шее, должен был выйти первым, единственный выстрел, который должен был убить его внезапно, был его самой большой угрозой. Он даже не мог позвать на помощь этого ублюдка итальянца, потому что, когда его губы шевелились, он чувствовал, как ещё больше горячей, густой крови булькало и хлынуло через его губы, словно рвота. Это было единственное настоящее тепло, которое он мог чувствовать. Влажный холод висел в воздухе, где он касался его кожи, его зрение было слишком подавлено ночью и болью, чтобы что-либо видеть, лоб всё ещё был опущен, а его рука беспомощно дёргалась и корчилась, пальцы царапали ковёр из сухих игл, ища собственную шею. Он не мог дышать. Между стрелой и кровью не было места для воздуха, который мог протиснуться, всё его тело было парализовано этим фактом, и любые отчаянные меры по восстановлению, которые могло предпринять его тело, были приостановлены. Ему нужен был воздух, он должен был дышать… Его сердце подгоняло его в сердитом, громовом ритме. Он был слеп, без запаха и обоняния, ощущения были подавлены агонией, а слух был уничтожен травмой. Единственное чувство, которое осталось у Артура, было мистическим, и оно было бесполезным, пока он не мог… Его дрожащие, грязные пальцы нашли что-то твёрдое и специально сделанное: гладко обработанный кусок дерева, которые при прикосновении посылал свежую, кричащую боль в его изрезанное горло. Ощупывая его так сильно, как мог, он обнаружил, что конец был отколот и представлял собой лишь взорванный конец изношенных древесных волокон. Ему оставалось только надеяться, что это была головка, а оперение на заднем конце было маленьким, потому что он схватил его и…! Он хотел умереть. Артур просто хотел сдаться и проснуться на больничной койке, сколько бы дней не прошло с этого момента, или открыть плачущие глаза солнечному свету в его лондонском доме и Шотландии, стоящего над ним с руганью и тарелкой, полной тостов и колбасы, чтобы поесть и почувствовать себя лучше. Он, к собственному тихому ужасу, делал это раньше, вытаскивал стрелы из плоти не в ту сторону, вытаскивал пули из конечностей и внутренностей, используя собственные скверные пальцы. Он никогда бы не позволил хирургу отрезать себе конечность, если бы был в сознании и мог остановить это, какими бы ни были повреждения, но извлекать посторонние предметы из своей собственной изуродованной, безжизненной плоти Артур делал слишком много раз, и это делало повторение ещё более ужасным. Дело было даже не в боли, хотя она и вызывала белые помехи в его глазах и удушающий, булькающий рёв боли из его истощённых лёгких, когда оперение — острые, хрупкие штуки, которое сдирали с его кожи — разрезало рану немного шире, так что воздух выходил через отверстия, а не изо рта… Облегчение…Прямо по пятам за столь тошнотворной травмой, и вот оно пришло, как дождь, который он внезапно почувствовал вокруг себя, как только его лёгкие извергли кровь, а затем ахнули холодным лесным воздухом. Он был нацией, а не человеком, не чем-то, что должно было быть уничтожено осколками кремня и ветками деревьев. Холодный воздух в его груди вызывал тепло, которое разлилось по его внутренностям и последовало за мучительным изгибом позвоночника, направляя его руку назад, когда он замахнулся той же рукой назад, ухватился большим и указательными пальцами, оставшимися на его искалеченной руке, за второе древко и вырвал. Человек был бы парализован за такой неосторожный поступок. Позвоночник нации был не менее сложным, но гораздо более прочным, когда ощущение вырвалось из его ног, и он снова согнулся пополам на земле, тело лежало там, как труп, когда он упал на бок и ждал, просто ждал, закрыв глаза, пока всё успокоится. Всего несколько минут, чтобы подышать и отдохнуть, и дать своей плоти зажить. Центральная нервная система всегда быстро восстанавливалась, потому что сердце Артура едва успело успокоиться, как он почувствовал перемену. Боль, которая пронзила его бёдра и обожгла колени, достигнув лодыжек, была немалым бременем. Она потрясла его так, что с невольным стоном всё его тело содрогнулось и повалилось на землю, глаза были зажмурены, а несколько капель холодного дождя поцеловали его щёку. Сама рана заживёт не сразу, но если его ничего не ударит в спину, он, в идеале, сможет нормально ходить… по крайней мере, через несколько часов. Его грудь вздымалась, внутренности сжимались, и с внезапным вздохом Артура снова вырвало. На этот раз был настоящий кошмар: кислота и желчь обожгли и без того измученное горло и оставили после себя слизистую плёнку, которая каким-то необъяснимым образом, который Артур чувствовал раньше и о котором, как он знал, никогда нельзя было спрашивать, смешались с кровью и густо запеклась над отверстием в его проколотой трахее. Его язык был толстым и распухшим, неуклюжим, онемевшим куском мяса во рту, который пытался вытолкнуть кровь и мокроту через губы, но, по крайней мере, это сработало. Он смог закашляться и, превозмогая боль в разорванном горле, сделал ещё один глоток холодного воздуха. Он мог дышать… и после небольшого отдыха, возможно, он сможет ходить… Объяснить школе, почему он потерял пальцы, было той преградой, немного поспав… выяснить, куда, чёрт возьми, они вообще аппарировали, тоже... … Артур снова открыл глаза и хорошо рассчитал время, потому что его уши одновременно отключились от тихого, вибрирующего шипения весеннего дождя, падающего на землю и ветвей деревьев высоко над их головами. Их головы, потому что их было двое: Англия и Италия, Артур и Феличиано, как и было уже три года. Но они… они сражались сегодня вечером. Они сражались и… и больше всего Феличиано ударил первым: он никогда не наносил удар первым. Против Австрии, возможно, один или два раза, но в Первую Мировую войну он был так возмущён политикой Австрии, что перешел на сторону союзников прямо в самом начале. А затем во вторую он отставал на несколько дней от Германии, который только собирал свои войска для атаки и вторжения во Францию… Но действительно он? Глаза Артура закрылись, когда он вспомнил, и он открыл их. Италия действительно нанёс удар первым, или он нанёс ответный удар? О, он напугал Артура, когда тот попытался снять чары. Если бы он это сделал, то пути назад уже не было бы: кентавры были сбиты с толку их внешним видом и притязаниями Хогвартса на них как на студентов, и только так Артур мог понять их нерешительность убить их обоих сразу. Возможно, их тоже сдерживали призрачные огни или их собственное напряжение и решающая битва. Но если бы Италия проявил себя должным образом, Артуру пришлось бы вздрогнуть и вытащить из своего тела не только три стрелы. Итак, это было оправдано и в то же время не так, как Артур напал не на Италию сам: но чары. Он закрыл глаза и вспомнил, как изменился его голос, дикий, животный крик, чтобы снять его, отменить то, что он сделал. Артур медленно потянул свою раненую руку и изуродованную кисть вокруг себя, перекатываясь на бок и напрягая своё тело, насколько позволяла ему кровоточащая рана на спине. Они боролись, и это была их общая вина… И теперь Артур едва мог видеть его под проливным дождём, где Италия лежал там, молчаливый в темноте, просто чёрный комок, который едва выделялся на фоне полуночной темноты, и деревья, молчаливые и зловещие над их головами. Как далеко от школы они были…? Нет. Италия. Почему Италия не двигается? Это сейчас важнее Хогвартса, важнее лжи или выдуманных историй. МакГонагалл можно было вызвать по любому поводу, но не раньше, чем Артур выведет у Италии настоящую историю, а для этого ему нужно, чтобы Италия сел и что-то сказал. Но он не… Он ничего не говорил, он даже не свернулся калачиком — даже не свернулся на боку, как будто он размышлял или злился. Но он всегда так себя позиционирует, когда его что-то расстраивало, Артур это знал, Артур его знал. Они спали в кроватях бок о бок уже три года! Но Италия не двинулся с места, и если он что-то и сказал во время борьбы Артура, то не услышал ни звука. Дождь лил не переставая, холодные пальцы скользили по боками спине Артура, жалили его изуродованное ухо и порезы на рубашке. Был момент, когда он подумывал снять чары с его запястья, хотя как он это сделает, имея только большой и указательный пыльцы для пряжки, было выше его понимания в полуночной темноте. Но что хорошего в этом? Не было никакой гарантии, что он поправится быстрее, и быть задушенным собственной одеждой, которая не росла вместе с ним, было невыносимо. Он уже замёрз, истекал кровью и был мокрым, дождь хлестал его по волосам и тянулся по его голове, словно призрачные пальцы. Почему Италия не двигался? В него не стреляли. Сломанный нос — это ерунда: даже такое крошечное существо, как Силенд, или такая нация с извилистой личностью как Молдова, после пощёчины встанут на ноги и будут в полном порядке. - Ит...- звук, который издал Артур, пытаясь позвать его по имени, был всего лишь лёгким выдохом, прежде чем изгиб и напряжение раненого горла полностью остановили его. Он почувствовал, как защекотало где-то в закупоренных лёгких, и закашлялся, но сдержался, опасаясь, что рваные раны снова откроются и он снова истечёт кровью. Вместо этого ему пришлось двигаться. Одно плечо было шаром электрической боли от раны, которую оставил в нём наконечник стрелы, то же самое, покрытое волдырями и болевшее от той же струи жёлтого газа, которую вызвал и ударил его Италия. Но кости были в порядке: глубокие ткани вдоль его верхней части и предплечий были не повреждены, несмотря на содранную кожу, и у него в любом случае была другая рука, которой можно было работать. Он мог опереться ладонями о землю, а затем в агонии: толкнуть. Бёдра Артура сопротивлялись, а дождь не делал это легче: джинсы держали его туго и тяжело, делая движение ещё более трудным. Он едва мог подняться с колен, вес распределялся между ногами и руками, и он не мог найти в себе силы преодолеть боль и заставить позвоночник согнуться и подняться над землёй. Дождь был просто белым шумом, поглощающим статическим шипением капель дождя, падающих сверху, образуя лужи и смешивая грязь с кровью, которую Артур всё ещё мог чувствовать на вкус и запах вокруг себя. Подняв одну руку — ту, что была изуродована расщеплением — он уже чувствовал тревожный ожог своего тела, реагирующую на отчаянную рану. Он едва мог разглядеть квадратную поверхность своей ладони или пустоту на том месте, где не хватало трёх пальцев, но всё равно чувствовал кровотечение, просто ощущая, как холодная вода смешивается с тёплой кровью на тыльной стороне ладони. Сжав указательный и большой пальцы, он усилил боль, но всё же сжал «кулак», а затем… Свет. Свет не был таким уж большим или ярким, чтобы стать маяком в ночи, но он всё равно причинял боль глазам и заставил его снова погасить его, задыхаясь и вздрагивая от боли. Его разум был напряжён и затуманен болью, но всё ещё был способен работать. Это было его тело, которое боролось, чтобы не отставать. Ещё раз: Люмос… Беспалочковая магия была обременительной, даже что-то незначительное вроде этого: была причина, по которой волшебники по всему миру изобрели палочки, жезлы или посохи, чтобы помочь направлять и усиливать свои природные силы. Зрение Артура затуманилось, и его глаза снова начали слезиться от жжения от взгляда на сияние маленького шара бледно-белого света, который он вытащил из себя, чего-то, что было таким ярким в темноте, что поначалу он мог различить только черноту и белый цвет, но медленно, головокружительно… Было тревожно видеть свою собственную изуродованную конечность перед собой, когда он отпустил шар и позволил ему повиснуть в воздухе. То, что осталось от его руки, было полностью омыто красной кровью и чёрной грязью, чистый разрез расщеспления давал его разуму контекст для зудящего ожога, где кости были разрублены прямо, а костный мозг… Он закрыл глаза, потому что не мог этого вынести. Да, бессмертный, да, долгожитель, да, ветеран слишком многих войн, но он всё ещё был достаточно человечным, чтобы нет, он не мог смотреть прямо на это… Но он мог использовать ту же искалеченную руку, чтобы поднять свет выше, как мыльный пузырь или семя одуванчика, пойманное лёгким ветерком. Дождь окутывал его, когда он уносился от него и пересекал расстояние рядом с ним в сторону Италии, и Артур изо всех сил пытался двигаться и следовать за ним. Сначала это были просто грязные запачканные полосы итальянских зелёных и белых кроссовок, легкомысленная покупка из дома на праздники. Грязная, забрызганная кровью синева его джинсов и грязные чёрные пятна на его зелёном свитере — всё это формировалось под ярким светом. Его рука проделала в земле бороздки, следы от которых наполнялись холодной водой, что заставляло Артура двигаться дальше, вскрикивая от невыносимой боли в позвоночнике. Он должен был знать, почему Италия так поступил: почему его пальцы всё ещё были скрючены, как хрупкие когти, а кончики вытягивались и скрючивались снова, когда более здоровая рука Артура искала опору на грязной земле и подтягивалась ближе. И когда он это увидел — ха… Эхеха… О Господи, это было… это было довольно ужасно. Настолько ужасно, что не было нужды волноваться или паниковать, потому что было слишком поздно для чего-либо подобного. Паника была тем, что навлекло на них это, так что теперь после неё осталось только спокойствие. Спокойный, но жуткий и безумный, как капля холодной дождевой воды, которая отделилась от волос Артура и медленно, намеренно растеклась по середине его лба между бровями, холодная вода и тёплая кожа закручивались вместе, пока дождь растекался по его носу, чтобы достичь его губ. И вот тут он потерял своё осознание воды, потому что перед ним была только кровь. Он его расщепил, это было так просто. Артур тоже расщепил себя; отсутствующие пальцы и сломанные стрелы, но это сильно отличалось от того, что произошло здесь. Его череп быстро заполнялся шумом: смех, плач, визжащие звуки и бессердечные смешки, радостные крики раскаяния и унижения, в сочетании с абсолютным горем и глубоким отвращением. Это действительно был шум, слишком много, чтобы слышать, и ничего, чтобы действительно стоило сказать… Правая рука Италии: от плеча её не было. Не там. Где-то в другом месте, но уж точно не здесь, где они вдвоём стояли под дождём. Это было первое, что Артур по-настоящему понял, потому что отсутствующая половина его живота была заполнена тьмой и кровью: только когда свет переместился и ошеломлённые глаза Артура увидели розовые иглы перерубленных рёбер и красный блеск обнажившегося искорёженного мяса, он понял это. Пятна на одежде итальянца не были грязью, а слабое движение его левой руки не было вызвано гневом. Или, может быть, не гнев, но это не имело значения. Колени Артура скользили по грязи, находя мелкие камни, которые он мог едва чувствовать, а его тело всё ещё кричало об отдыхе, чтобы оно могло поправиться. Он ухватился за землю всей рукой, чтобы подтянуться ближе, а правую вытянул вперёд, чтобы сохранить равновесие под проливным дождём. Свет померк, и он едва держался на ногах, когда увидел целую голову и бескровные губы, беззвучно хватающие ртом воздух. Италия смотрел направо, так что Артур не мог видеть его глаз, но это было нормально. Он прижал свою изуродованную руку к левому плечу Италии, чувствуя ледяное жжение воды, пропитывающей их обоих и охлаждающей открытые раны Артура, но это было что-то, что могло бы сделать его присутствие известным. Голова Италии дёрнулась, и в свете он увидел, как напряглось его горло, словно он хотел осмотреться, но другая рука Артура остановила его, обожженные пальцы откинулиназад волосы, прежде чем скользнуть вниз, между головой другой нации и грубой, грязной землёй. Сила, приложенная для перемещения головы Италии, причиняла боль им обоим, последовал травматический спазм и слабый удар ногой со стороны нации, лежавшей на земле, когда кожа Артура загорелась, пытаясь остановить его, но он был полон решимости. Что-то… что-то выскользнуло и покатилось в грязь, из горла Италии вырвался приглушенный крик, сопровождаемый внезапным, отчаянным движением его левой руки, которая изогнулась, чтобы найти руку Артураи ухватиться за неё слабыми, дрожащими пальцами. Артур поднял его так высоко, что голова упёрлась ему в ключицу, одно онемевшее колено согнулось за спиной соперника, чтобы поддержать его, а сам он склонил голову, пытаясь заслониться от дождя, льющегося прямо на лицо Италии. Потребовалось, чтобы он оказался так близко, чтобы запах снова ударил ему в лицо. На этот раз была не его собственная кровь, красная жидкость всё ещё сочилась из его руки и душила его толстое горло, а жизненная сущность, свободно сочащаяся из отрубленной руки и смешивающаяся с грязью под ними обоими. Звук её капания с его изуродованного тела, к счастью, заглушался шелестом дождя, который только ускорял процесс, не говоря уже о том, что мешал его способности свёртываться… Аппарация была… в метафизическом смысле это была крошечная червоточина. Едва заметный туннель, намеренно протянутый из одного места в другое, как нить, временно соединяющая две складки ткани, но это было также нить без иголки. Без цели, решимости и обдумывания эта нить могла оборваться, и она расщеплялась. Это были нити физического тела, которые отрывались и улетали в неизвестном направлении. Небрежная телепортация была подобно неосторожному вождению: неосторожный водитель задремал за рулём и выехал на полосу встречного движения, после чего его разнесло на миллион осколков закалённого стекла и дымящегося металла. Неосторожный пользователь аппарации, у которого без предупреждения физически отрываются части тела… Руку можно было бы спасти, возможно, найти и присоединить с помощью магии, но это… Это было похоже на то, как будто полукруг сжал его тело и забрал всё, что попало внутрь. Его рука почти до плеча, правая сторона грудной клетки, внутренности, и если Артур мог заставить себя как следует посмотреть: по крайней мере, часть бедра, включая костную основу, обнажая впадину для самого тазобедренного сустава. Всё это было окрашено в красный, а какого другого цвета можно было ожидать от живых костей и изуродованной плоти, выставленных на всеобщее обозрение ночью и под дождём? - Спи,- ему не нужно было, чтобы его голос шипел воздухом по его языку и мимо его губ. Он едва мог дышать достаточно, чтобы справиться с болью, разрывающей его лёгкие теперь вдобавок ко всем другим мучениям, его глаза закрывались от вида всего этого ужаса, лоб падал, чтобы упереться в лицо под его лицом, и он всё ещё тихо дышал в его объятиях. Он держал свою обожжённую руку под плечами Италии, локоть тянулся, пока не оказался зацепленным под сгибом плеча Италии как раз между травмой его отрубленной руки и повреждением его изуродованного туловища. Магия могла исцелить многое… но не это. Италия дышал только потому, что был нацией, которая боролась за то, чтобы не умереть… - Я не оставлю тебя,- Боже, нет, он не посмеет уйти. Артур исцелится за несколько дней до того, как это сделает Италия, он исцелится за несколько дней до того, как Италия сможет… сможет снова нормально дышать...- Спи… Сон, но не настоящий. Смерть не могла захватить нации, пострадавшие в несчастных случаях или в моменты страсти. Итальянская республика не рухнет из-за того, что Феличиано Варгас был сражен, потому что он не останется лежать и не умрёт: не совсем. Его сердце перестанет биться, а синапсы его мозга перестанут работать, когда его кровь остынет, а клетки его тела перестанут потреблять и производить… но они не умрут. Нации не были людьми. Они были землёй и кровью, но только в определённой степени. Душа человеческого существа была особой сущностью, единым целым, которое по своему желанию определялось и объединялось с другими, сохраняя при этом самосознание и богатство. Душа нации — это нечто гораздо большее… - Ты не можешь исцелиться… спи… просто спи… Они были не одной личностью, а миллионами. У них было не одно сердцебиение, а сотни: грохот парадного марша, ликование спортивной толпы, ритм национальной песни, удары бизнеса и промышленности. Центральные нервы, заложенные в Лондоне и Риме, имели десятки других мест: таверны и транзитные центры, инфраструктуру через горы и языковые мосты через реки. Артур Кёркленд и Феличиано Варгас были лишь ещё одним проявлением в исчерпывающем списке возможностей. Поэтому, когда хватка Феличиано на рукаве Артура наконец ослабла, и слабое, содрогающееся втягивание холодного воздуха в полузатопленное лёгкое медленно прекратилось…когда всё тело Феличиано, едва тёплое, толстым и тяжелым грузом опустилось на окровавленную грудь и ноги Артура… он на самом деле не умер. На самом деле всё было не так. Не совсем так. Потому что, хотя его сердце перестало биться, а его незрячие глаза в бледном свете не двигались, когда окровавленные кончики пальцев Артура закрыли их… и его губы были синими от потери крови, а холодное, зачарованное серебро зловеще сверкало близко и там, где оно прижималось к его ушибленному жёлтому горлу… Он не был… полностью мёртв. Он ушел лишь на достаточное расстояние… чтобы можно было с уверенностью сказать, что их время в Хогвартсе почти наверняка подошло к концу. *** Варгас бесследно исчез перед ужином, и никто, кроме Кёркленда, не мог знать, куда он делся. Не было никакого призрака факультета, который принёс бы новости раньше, и только благодаря Беллатрисе, знавшей маленькие трещины и туннели в стенах замка, чтобы обойти проклятие Кёркленда в коридоре, который привёл её в лазарет, издав кричащий звук, который Драко слышал от неё только один раз в жизни, и это его напугало. Где тринадцатилетний мальчик выучил столь сложное заклинание, стоило спросить об этом позже, потому что слизеринцы всех курсов орали и болтали на него как сумасшедшие в подземельях, он получил дополнительное раздражение, услышав школьное заклинание вторжения, звенящее в его ушах. Сказав пару кратких слов, чтобы больше об этом не думать, он провёл остальных своих учеников обратно в общежитие, пообещав найти своенравного третьекурсника. Здравый смысл подсказывал ему немедленный путь в библиотеку или, что ещё лучше, в совятню, где Кёркленд и Варгас, скорее всего, могли оказаться. Школьный протокол вместо этого отправил его к парадным дверям школы, и быстрый подсчёт экипажей, прибывающих под дождём, и несущихся толп учеников, топающих мокрыми ботинками по ступенькам, чтобы попасть внутрь, дезориентировал чувства, но не вызывал никаких признаков беспокойства или паники. - МАЛФОЙ!- по крайней мере, таковы были чувства по этому поводу, пока болтливый круг шестикурсников Слизерина, который образовался вокруг него, быстро не распался и не исчез за дверью, когда в ночи проревел голос. Солнце быстро село, дождь был холоднее, чем кто-либо мог себе представить в мае, и круглый оранжевый фонарь, качающийся на длинном чёрном стержне, был вторым знаком профессора Хагрида после его гулкого голоса. Выходить под дождь без плотной мантии было невыносимо, поэтому Драко отошел от безопасного места в замке на край лестницы, поближе к возвышающемуся над ним лохматому садовнику…От него так же сильно пахло вещами, которые Драко предпочитал не называть, как и всегда, его верный арбалет покоился на сгибе его толстой руки, но он также нехарактерно понизил голос и подошел прямо к краю лестницы с фонарём, прежде чем заговорить снова. Это было не похоже на него — быть хотя бы наполовину таким осторожным или наблюдать за студентами, которые проходили за ним в коридоры на ужин. Когда полувеликан заговорил, Драко вздрогнул, потому что он никогда не слышал, чтобы садовник пытался говорить быстрым и отчаянным шёпотом: - В лесу есть слизеринцы, Малфой, Невилл только… - Что?! Было неприлично повышать голос, но едва ли это стоило того, чтобы его это волновало! Он сошел со ступенек и спустился под дождь, прежде чем услышал тяжелые шаги рядом с собой, и задал быстрый темп, когда окружающее свечение школы тут же исчезло. - Рад видеть, что ты относишься к этому так серьёзно… - Конечно! Прошло четыре года с тех пор, как кто-либо с моего факультета осмеливался…! - Малфой, это гораздо серьёзнее!- нет, нет ничего серьёзнее повторения...- Невилл видел, как твой мистер Кёркленд выбежал как сумасшедший и прорвался сквозь чары вторжения. Он последовал за ним… - И послал тебя за мной, чтобы я мог собрать мистера Кёркленда по кусочкам, а затем снова разорвать его на части!- потому что это были первые и единственные обстоятельства, при которых Драко даже подумал о том, чтобы позволить Лонгботтому из всех людей выносить суровые наказания слизеринцам. Он уже мысленно составлял письмо семье Кёркленда! - Драко,- он продолжал идти, когда полугиганта остановились, но затем был вынужден развернуться из-за имени, которое он решил использовать. Да, они оба были членами персонала Хогвартса, и да, конечно, Рубеус Хагрид имел старшинство, и это определённо не давало им права называть друг друга по имени… И это, конечно, не давало Хагриду права смотреть на него таким потерянным, жалостливым взглядом широко раскрытых чёрных глаз, прячущихся под белоснежными густыми бровями и бус. - В лесу не только Кёркленд… - Где он, Хагрид? Ты же не собираешься мне говорить, что Лонгботтом не может поймать бегущего ребёнка,- и как их может быть больше одного? Заклинание нарушения границы прозвенело только один раз, и Хагрид только что сказал… - Невилл послал своего патронуса за мной, Драко, а Клык ждёт тебя на опушке леса, если хочешь, чтобы он стал твоим проводником, пока я пойду за Фиренце и попытаюсь собрать кентавров, чтобы помочь с поисками,- поиск. Он честно имел в виде то, что говорил, так что он не говорил, что… - Где он?- они…они: Кёркленд сбежал из общежития с Варгасом, а потом вернулся один, только чтобы снова убежать.- Где они?! Нет. Он не собирался так реагировать. Вместо этого он собирался взять весь этот страх и всю эту тревогу и крепко зажать их между своими мыслями, разбить монстра дурных чувств и леденящих воспоминаний на составные части и убрать их. Гнев из-за нарушения правил, неверие в то, кто был виновником, тревога, рождённая плохими воспоминаниями, и сами воспоминания, которым было строго и просто сказано вернуться в изолированное отделение вины и стыда, построенное для их удержания. И как только всё это было сделано, Драко Малфой снова мог стоять там, потому что даже эгоистичная мысль о том, что, по крайней мере, его собственный сын в безопасности в подземелье, была изгнана из его сознания. Не было времени для легкомыслия, только действие. - Кёркленд исчез, и я уверен, что когда он появится, вы с Невиллом оба захотите наброситься на него, но патронус вернул и это...- «это» вытащили из толстых слоёв мокрой шерсти и прессованного войлока, из которых состояло пальто Хагрида, и по его чисто обрезанному ремню и толстому квадратному телу Драко узнал герб школы, сверкавший на свободном клапане сумки для книг. Он взял обеими руками, когда ему его протянули, и его чувства отшатнулись. Дважды. Однажды это произошло из-за чёрной магии, которая вырвалась из потрескавшегося, заплесневелого корешка большой книги, зажатой между экземпляром учебника по истории магии третьего курса и учебником Слагхорна «Противоядия с добавками». И снова от объёма запёкшейся чёрной крови,скопившейся на дне сумки. Затем он заговорил: - Отнеси это МакГонагалл немедленно, а затем найди профессора Фиренце. И ступай осторожно, Хагрид, иначе это может означать конец Хогвартса. А потом они разделились.