Snakeskins

Магическая и маггловская живопись на самом деле не так уж сильно отличались друг от друга. В результате одна картина могла говорить, действовать и запоминать информацию, а другая представляла собой неподвижное изображение, которое иногда могло делать то же самое. Феличиано действительно любил живопись. Он любил её ещё со времен дедушки Рима и никогда не расставался с ней. Он также увлекался резьбой, скульптурой и поэзией. Он помогал писателям создавать книги, спорил с философами, пока их теории не превращались в трактаты, и на протяжении веков возносил свой голос в песнях и песнопениях, сделав себя авторитетом. Но, несмотря на всё это, его любимым искусством была живопись: она была его страстью. У Германии были животные, у Австрии — музыка, Америка любил науку, Франция — еду, а Италия любил искусство. Ему нравился этот запах: почти солоноватый, жгучий на тюбике, влажный оттенок пигмента на пальцах. Ему нравилась его яркость и стойкость, а также то, как он капает и тянется разной густоты. Масляная паста, водянистый брызг или капля краски, стекающая по поверхности холста, ткани или бумаги — всё это было прекрасно. У него были кисти с ручками, которым было триста-четыреста лет, и наборы из свиного, конского, козьего и собачьего ворса — веками экспериментировали с разной толщиной и длиной волос: от натяжения длинной волчьей шерсти до нежного пуха на спине кролика. Собирать шерсть было легко, и они того стоило, когда были покрыты такой силой и небольшим количеством краски. У него тоже были акриловые кисти: пластиковые, микрофибровые и всевозможные идеи и открытия 21-го века. У него были свои любимые и предпочтения в смешивании и подборе пигментов, но это не повод не пробовать что-то новое, вдруг новые составы окажутся лучше старых — что плохого в том, чтобы попробовать? Худшее, что он сделал — выбросил тюбик уродливой, непригодной к использованию краски. Он купил холст приличного размера в небольшом магазинчике в Риме и провёл несколько дней между офисом и домом, навёрстывая упущенное, делая наброски и пробные работы на обороте важных бланков и бесполезных счетов. Он хотел знать, что будет рисовать, прежде чем нарисует, поэтому, рисуя ручками во время совещания или запасным карандашом за обедом, он проверял идеи, пока не находил подходящую. Морской пейзаж: все краски и движение синих волн, яркое небо, блестящий солнечный свет, пробивающийся сквозь деревья и освещающий цвет и кустарники. Это был фон, и это решение позволило ему наконец упаковать холст, краски, кисти и старый, забрызганный краской мольберт в багажник с их Ловино машины и уехать из города после того, как их обоих отпустили из Рима, чтобы насладиться летним теплом. Венециано не выключал телефон по требованию Южного Италии, но его брат направлялся вдоль полуострова, чтобы провести время с Сицилией на её острове, сам он предпочитал оставаться на своей территории. Он ехал по западному побережью несколько часов и прибыл в приморский город, переполненный туристами из Европы и других стран. К тому времени, как он добрался пешком до продуваемого ветрами холма со своими припасами и корзиной для пикника, он был более чем готов обосноваться. Он мог бы пригласить Германию поехать с ним, но тот был занят до следующей недели, связанной с его выборами. Феличиано всё равно виделся со всеми на дне рождения Франции неделей ранее, так что было приятно провести время в одиночестве. Размазывая синюю краску несколькими оттенками по деревянной палитре, которую он принес с собой, он ощущал запах мятой травы, а широкополая шляпа защищала его от солнца. Мастихин в одной руке смешивал ровно столько краски, сколько нужно, и наносил ее прямо с тупого края на готовый холст, следуя нескольким едва заметным линиям, нарисованным карандашом для горизонта и рельефа местности. После нескольких недель офисной работы его правая рука перестала быть неуклюжей и болезненной. Размазывание и соскребание облаков краски, катившейся между ножом и холстом, давало его мыслям свободу блуждать не дальше, чем видели глаза: это утихомирило все разговоры и болтовню и позволило ему дышать глубоко и медленно, без всякой спешки. Он едва успел покрыть четверть неба белым и синим, как перестал ощущать своё тело, стоя на месте, руку и взгляд, словно парящие от всего остального, так что краска ощущалась также естественно, как дыхание, и создавалось впечатление, будто он скорее отрезает холст, чем покрывает его. Спокойный и умиротворенный, он прекрасно раскрыл его разум. В начале сентября Феличиано должен был вернуться в Великобританию, чтобы поступить на четвертый курс Хогвартса. Он наденет ту же маску и встретится с теми же людьми: друзьями и преподавателями-иностранцами, которые не знали ни его, ни того, зачем он здесь на самом деле. Однако ему хотелось узнать об этой книге больше. Англия вернул ему её, и Феличиано проводил с ней время между той летней вечеринкой и тем местом, где он сейчас. Это была книга о волшебных палочках, написанная около двухсот лет назад флорентийским волшебником. Большая часть книги представляла собой просто энциклопедию материалов для волшебных палочек, где их найти, как они работают и что они значат. Остальная часть книги была теорией: почему эти компоненты действительно важны. Это была книга о том, как правильно оживить волшебную палочку: как придать ей настоящее присутствие и жизнь. Волшебные палочки — это не просто деревянные палочки с перьями феникса внутри, они были продолжением волшебников, которые им владели, и именно это делало их столь могущественными. Любой волшебник мог использовать магию без палочки: в беде или в опасности; в ярости или от радости. Магия не происходила от зелий или особых слов — она была присуща и глубоко укоренена в душе пользователя. Палочки были созданы, чтобы направлять крошечную искорку магии, помогая превратить её в сильное, устойчивое пламя. Они были инструментом: лопата была для копания, вилка для еды, палочка была для магии. Волшебники без палочки всё ещё могли выполнять свою работу, но усилий требовалось гораздо больше. Без палочек население волшебного мира составляло бы лишь малую часть того, что было сейчас. Если бы один из ста магглов может быть волшебником, то без помощи палочки один из ста волшебников мог бы владеть магией по своему желанию. Впрочем, им и палочка-то не была нужна. Англия знал, как направлять магию через книги заклинаний, а Феличиано много раз видел, как его брат точно так же использует маггловское оружие. Однако нации были особенными, и трудно было гарантировать, что ведьма или волшебник без соответствующей подготовки смогут сделать то же самое. Вместо готовой палочки им нужен особый предмет исключительно личной ценности. Опять же, палочки были продолжением волшебников, которые ими владели. Возможно, Майкл Розетти интересовался изготовлением волшебных палочек или просто историей, связанной с ними. Феличиано не знал, как это выяснить наверняка, если только не попытается снова навестить мадам Розетти. Однако после того, как он видел её в последний раз после смерти детей, во Флоренции было никого, кто мог бы помочь. Призрак профессора Бинса исчез в прошлом году, еще до того, как всё это всплыло, а он был единственным преподавателем, которого Феличиано мог бы чем-то научить, связанному с волшебными палочками. Он решил в сентябре пройтись по школьной библиотеке, а заодно посетить Волшебную Флоренцию и другие города с большим количеством магов, которые окажутся поблизости. Палочка Майкла Розетти была разломана, когда Феличиано вытащил её из чехла четыре года назад, и, насколько ему было известно, оставшиеся в живых родственники либо выбросили их, либо похоронили вместе с ним. Стоило попытаться отыскать эти обломки, если удастся их найти. Может быть, он мог бы поговорить с профессором Малфоем, но эта мысль заставила шпатель замереть на месте. Что лучше: написать ему, будучи взрослым, или обратиться к отцу Скорпиуса, будучи учеником? Вероятно, у него всё ещё были проблемы из-за нарушения школьных правил, связанных с поиском книги, и спросить, почему и как Майкл покинул школу, чтобы закопать её в лесу, было бы сложно в любом случае. Майкл учился на седьмом курсе и имел полное право ходить в Хогсмид по выходным: насколько сложно будет вернуться из деревни, обойдя гору, и пройти мимо тёмными деревьями. Феличиано было слишком опасно проверять это самому, вот почему он слишком царапнул шпателем по деревянной палитре у себя на руке. Поворачивая шпатель под более мягким углом, он набрал последние небесные краски, чтобы нанести их длинными плавными мазками на поверхность холста. Слишком опасно снова бродить по лесу, даже зная, что его там ждёт. Шотландия связался с ним по телефону и через несколько электронных писем, так что он понял, что с кентаврами уже разговаривали. Пока он не появляется на уроках профессора Фиренце, они больше не доставят ему никаких проблем, но он не собирался проверять слова Шотландии. Они уже напали на него однажды, и если бы им дали шанс, сделали бы это снова. Таковы уж они были. Он закрасил холст небом больше, чем, вероятно, требовалось, но в этом и заключалась прелесть краски: он мог просто покрыть нижний слой чем-то новым, как только тот высохнет. Нанеся несколько мазков желтого и зелёного с палитры, он снова нанес более насыщенный синий, который он развёл параллельно небу, чтобы изобразить море. Зелёные нити придавали морю глубину по сравнению с бледными облаками. Он наклонился и размазал краску, чтобы изобразить гребни волн, но чтобы увенчать их белой пеной, пришлось бы ждать, пока всё высохнет. Морской вид: расположен на берегу моря с подборной стенкой и летними цветами, растущими из трещин. У него уже было общее представление о сюжете. Красивая женщина, прислонившаяся к стене, казалась вполне уместной, в платье, которое он мысленно готов был вылепить из лепестков красной и розовой краски одной из своих любимых плоских кистей. Он хотел, чтобы платье было наполнено ветром и движением, возможно, добавив поднятую руку, держащую шляпу от солнца, когда она улыбается зрителю. Что-то прекрасное и романтичное казалось более интересным, чем скучный, пусть и прекрасный, простой пейзаж. Даже когда он остановился пообедать на солнышке, чтобы дать высохнуть первым слоям краски, едва уловимые различия между маггловскими и магическими произведениями искусства уже проявились. Одно из его облаков шевельнулось, пока он наслаждался бутылочкой вина, и к тому времени, как он встал, чтобы закончить рисовать волны, сквозь облака пробились золотистые полосы солнечного света, которые коснулись моря, и волны, одна за другой, застали, вздымаясь и опадая вдали. Если бы он немного присел, чтобы сопоставить свой горизонт с реальным пейзажем за холстом, то холст выглядел бы почти как стеклянное окно, а не натянутая ткань. Феличиано любил рисовать и любил создавать прекрасные скульптуры по мотивам своих произведений. В мире и без того было достаточно страданий и грязи, и ему не хотелось добавлять их. Он мог рисовать бури, войны или мёртвых, уходящих в объятиях возлюбленных. Он мог превращать грустные стихи в душераздирающие образы, но зачем? Смерть так тесно переплеталась с нацией — зачем ему так увековечивать этот образ? Красота должна была радовать и успокаивать любого, кто на неё наткнулся. Бесконечный летний день с прекрасной женщиной, смеющейся в расцвете сил, был гораздо более захватывающим, чем грязные улицы, полные коррупции, или бомбы, роящиеся из чрева самолетов. Он видел эти самолёты — он их строил, летал на них. Он чувствовал коррупцию, словно язвы на спине. Должен же был быть хоть один способ сбежать от всего этого и просто вздохнуть спокойно хоть немного. Таким побегом было искусство, а краской — вневременное средство. - Думаю, ты будешь сильной женщиной, Белла,- пробормотал он сквозь ветер, держа кисть в руке и размазывая по палитре нейтральные тона.- Та, которая не позволяет людям обижать себя за то, что они говорят, что она слишком много улыбается,- пока он говорил, грунтовая работа и тени от стены образовались и скрыли участки волн. Он не стал драматизировать эти места белой краской, потому что знал, что их закрасят, но всё равно добавил туда цвет, ведь стена не означала, что воды нет. Картина волшебника представляла собой трёхмерный мир, сжатый в двумерное изображение. С такими красками фактура волн должна была бы нарушить кирпичную кладку стены, но магия была восхитительна, и холст поглотил море, позволив возвышению и объёму стены равномерно распределился по нему. Где-то далеко за краем зарождающейся картины Феличиано услышал тихий смех. *** Артур провёл летние каникулы, пытаясь быть продуктивным, как ради Хогвартса, так и ради себя самого. Он проводил столько же времени в Министерстве магии, сколько и в Вестминстере, переписываясь с архивистами и специалистами по привидениям, а также посещая музеи по обе стороны завесы. Он даже втянул в это дело этого идиота-француза. - Видишь ли,- а иметь дело с Францией всегда было ужасно.- Я никак не могу понять, почему ты спрашиваешь меня, а не своего любимого партнёра. - Неужели ты такой любопытный?- огрызнулся Артур, когда они вдвоём шли в костюмах по мраморным залам, залитым жарким летним солнцем. Бледно-голубой костюм Франциска был безрассудно модным, на шее был повязан безвкусный желтый шарф, идеально сочетавшийся с остальным нарядом. Солнцезащитные очки болтались на руке, продетой в петлю пиджака вместо розы. Сам Артур был доволен своим тёмно-зеленым нарядом, пусть даже и выбрал настоящий галстук, а не что-то прямо с парижского подиума.- Мы с Италией и так видимся более чем достаточно. - Да, но он же европейский авторитет в живописи, мой дорогой,- тот факт, что Франция также предпочитал говорить исключительно по-французски, в то время как Артур упорно цеплялся за свой родной язык, делал их зрелищем, когда они вместе штурмовали музей. Париж был полон туристов, и, конечно же, самые известные выставочные залы Франции были полны народу. Представители разных стран были избавлены от давки и жужжания камер, пройдя по узкой тропинке с балконом, выходящим на главную дамбу Лувра. Шум посетителей был достаточно сильным, чтобы заглушить их разговор, но двуязычный обмен репликами всё равно раздражал. - О, и, полагаю, ты так легко откажешься от своих собственных вкладов?- Артур был уверен, что эти слова наверняка задели бы другую нацию, шедшую рядом с ним:- Он почти два столетия добивался от тебя возвращения нескольких его любимых произведений. Мона… - Закончишь это представление, мой маленький кролик, и я велю вытащить тебя из Парижа за щиколотки,- какой же очаровательный улыбкой одарил его Франция, небритый подбородок отражал свет там, где грязная светлая щетина была почти не видна. У него было такое отвратительно французское лицо: длинный, прямой, острый нос, острый подбородок и глубоко посаженные глаза. Он был похож на уродливого маленького домового эльфа с соломенной шваброй, привязанной к голове. Артур воздержался от указания на это, из соображений вежливости и ни для чего другого. Когда они свернули за угол, скрываясь от толп этажом ниже, другая нация остановилась перед украшенной дверью, выкрашенной так, чтобы слиться с каменной кладкой музея. Лувр когда-то был дворцом, и короли не особенно любили громоздкие служебные двери в своих коридорах. - Это она,- на двери не было ни ручки, лишь несколько глубоких щелей между ней и стеной, куда Франциск просунул пальцы и потянул: дверь скользнула в стену по направляющей, и перед ними открылся маленький тёмный проход.- Подсобное помещение, кода проходит охрана, и защитная дверь, когда её видят уборщики — чудесное небольшое решение, не правда ли? - Похоже на твоё правительство, старина,- это вызвало у него отвратительную французскую усмешку, но Франциск нырнул в проход, Артур последовал за ним и чуть не врезался ему в спину. - Что ты делаешь?- усмехнулся он. - О, замолчи. Дверь за ними захлопнулась, окутав обе страны кромешной тьмой и полной тишиной, если не считать скрежета бетонных плит. Воздух был безвкусным, но спёртым, и когда Франция снова начал двигаться, он прошептал Артуру, чтобы тот продолжал следовать за ним. Переход, конечно, оказался довольно нелепым, потому что от порога сразу же пришлось повернуть налево, а потом еще раз повернуть налево, без каких-либо изменений. Еще одна дверь скользнула, открываясь, и впустила свет, и Артур был крайне раздражен, когда они оба вышли в тот же серый мраморный коридор. - Я понимаю, что маги может быть окольной, но это немного… - Месье Бонфуа!- вполне возможно, что это мог быть кто угодно. Коридор был таим же, как и везде в музее, вплоть до гула разговоров, но когда Артур обернулся, чтобы посмотреть, кто так позвал его хозяина, он был вынужден признать, что они на самом деле пришли туда, куда надо. Даже французский маггл не надел бы чёрную мантию до пола с неоново-синими языками пламени, не говоря уже о нелепых аквамариновых оборках на плечах этой ведьмы. Синие туфли с блёстками и ошеломляющим каблуком заставляли широкие бёдра женщины гипнотически покачиваться из стороны в сторону, когда она подошла к ним в ярко-красном платье с оборками, раскинув руки навстречу. На ней были толстые красные очки, чёрные волосы были собраны в огромный улей, а высокий голос раздавался от восторженного смеха. Если принять во внимание волосы и обувь, ведьма, которая их поприветствовала, едва доходила Артуру до плеча, а Францию она заставила выглядеть долговязым деревом, так как ему пришлось так низко наклониться, чтобы поцеловать обе её округлые щеки. - Мадемуазель Маршмейн, я так рад снова вас видеть!- промурлыкал Франциск, и Артур, наблюдая за их вежливым обменом приветствиями, граничащих с флиртом, но, честно говоря, они просто вели себя по-французски, не забывая о своей вежливости.- Вы смогли хоть как-то выполнить мою просьбу? В такой мучительно короткий срок, мне стыдно признаться, я прошу у вас слишком многого. - Какая чушь! Проходите, месье, у меня в восточном крыле есть всё, что вам нужно,- мадемуазель Маршмейн умела появляться, словно павлин во всей красе, но теперь, когда она стояла относительно неподвижно, Артур сравнил её скорее с колибри: дёргающаяся, извивающаяся и движущаяся, совершенно живая и далеко не такая раздражающая, как предполагали её кричащие цвета.- Но сначала, сэр, наши манеры!- она повернулась к Артуру, глядя на него большими карими глазами сквозь толстые линзы очков, и когда Франция начал рассыпать комплименты, убеждая её, что присутствие Артура не имеет значения, заговорил сам. - Артур Кёркленд, мадемуазель Маршмейн,- это был не совсем похоже на французский, потому что он лишь правильно произнёс титул и имя, но, кивнув и поцеловав ее руку, он исправил ошибку:- Я коллега месье Бонфуа из Соединённого Королевства. Очень приятно с вами познакомиться. - О боже! Это действительно так, месье Кёркленд. - Твой французский стал лучше!- ахнул Франция, прочно закрепившись на этом языке. - А запах твоего тела — нет. Нам пора, мадемуазель? Мадемуазель Маршмейн с радостью повела обе нации обратно по тому же коридору, по которому они уже прошли, но на этот раз по пути их встречали портреты, висящие на стенах, которые махали руками и здоровались с куратором музея. Тот же балкон теперь проходил справа, и, глядя вниз, они увидели море мантий и забавных шляп, знаки «Не курить» сменились изображением палочек, высекающих искры, с ярко-красными линиями, которые их перечеркивали. Запрещалось ходить вокруг экспозиций, а одна французская табличка объявляла о штрафах в золотых и серебряных монетах за наложение проклятий, чар, амулетов или любую другую глупую и потенциально опасную магию. Вместо того, чтобы значительно увеличивать небольшие пространства, как это часто делали британцы, французы предпочитали просто зеркально отражать размеры своих зданий и общественных пространств. Всё это было слишком сложно продумать логически. Магия есть магия, вот и всё. - Должна сказать, ваша просьба была странная, месье,- мадемуазель Маршмейн провела их по широким мраморным ступеням, ведущими в переполненный вестибюль, но затем тут же повернула по узкому проходу. Нация легко последовала за ней и не отставала, пока она говорила, разглядывая портреты старых волшебников и ведьм, дремлющих в рамах или тихонько переговаривающихся над раскрашенными открытками и раскрытыми книгами.- Почти неприятно. Поврежденные картины мы видим здесь очень часто, но мёртвые? По-настоящему мёртвые? Этого достаточно, чтобы довести меня до слёз. - Ты окажешь им великую честь, если расплачешься, моя дорогая, но ради тебя самой: пожалуйста, будь сильной,- Артур позволил Франции успокоить своего куратора, пока они шли прочь от радостного шума толпы, жаждущей искусства. Спустившись по еще одной залитой солнцем лестнице, ведущей вглубь музея, он еще больше осознал, зачем они здесь. Они подошли к большой стальной двери с массивным замком посередине, но, когда их шаги замедлились, миниатюрная ведьма продолжила идти и сунула руку в глубокий карман своей черно-синей мантии, чтобы вытащить большую золотую связку ключей. Обруч был достаточно большим, чтобы надеть его на голову, как ожерелье, а ключи, пусть и тонкие, были длиннее руки, которой она схватила один из них и вставила голову скелета в замок. С мощным поворотом и оглушительным грохотом внутри двери проход открылся, и лишь раздраженное фырканье и шарканье дремлющих картин, раздался. За дверью была полуосвещенная мастерская, которая поначалу показалась Артуру очень похожей на маггловскую. Над столами и наклонными платформами для рисования в воздухе парили увеличительные стёкла, стопки холстов у дальней стены были задрапированы брезентом, который мог бы уговорить изображения поспать, а не жаловаться на условия проживания. Это была хорошая студия и, несомненно, одна из многих, размещенных в музее, но Артуру показалось, что она пуста, пока лёгкое движение за одним из столов не заставило его подпрыгнуть. - А, Ламбер, ты всё ещё здесь!- воскликнула мадемуазель Маршмейн, снова вкинув руки, когда волшебник с густой чёрной кожей поднялся с места, где, должно быть, работал. Он выглядел довольно молодым, лет тридцати пяти, с гладко выбритой головой, в белой рубашке, с расстёгнутым воротником, но всё же достаточно деловым, поскольку нации следовали за куратором музея, приближаясь к нему. Под обычной рубашкой виднелись ярко-зеленые брюки, подходящие к мантии перекинутой через спинку стула, но Артур уже хорошо приспособился к волшебной моде. Они поприветствовали друг друга поцелуем, а мадам Маршмейн повернулась на цыпочках, представляя их друг другу. - Ламбер, это господа Кёркленд и Бонфуа. Господа, это Гидеон Ламбер, руководитель реставрационной группы здесь, в Париже. Вместо поцелуев были обменяны рукопожатия, и, наконец все четверо смогли приступить к тому, ради чего пришли нации. Жестом им пригласили сесть, и они расселись вокруг стола, чтобы поговорить. - Убить картину очень трудно, и это очень печально,- голос месье Ламбера звучал очень мягко, и слова звучали так искусно, что Артур почти простил его за то, что он говорил по-французски. Такова была цель обращения за помощью к Франции.- Мне жаль, что мы ничего не могли сделать с работами, которые вы одолжили нам в вашей школе, месье Кёркленд, но магия улетучилась, а вместе с ней и дух картин,- он ожидал именно этого… - Вы имеете в виду, что всё истекло кровью, когда порвался холст?- спросил Артур, вникая в смысл слов Ламберта и убеждаясь, что понял их. Волшебник поднял обе брови и кивнул, словно не задумываясь об этом формальном аспекте, но затем, поджав губы, покачал головой и ответил. - Нет, всё гораздо хуже. Вы утверждаете, что все эти картины погибли мгновенно или в течение нескольких минут после нападения вандала. Картины, особенно старые, не умирают так просто. Персонаж может перебраться на другой холст или перейти на другую раму, или же спастись, полагаясь на соседей. Если они погибают, то потому, что их фон настолько разрушается, что они не могут вернуться в раму, что заставляет их увядать и исчезать. Ваша проблема очень странная,- действительно, странно, и тем более тревожно. - Есть ли вообще способ мгновенно убить портрет?- задал вопрос Франция, и Артур был рад, что ему не казалось, будто он допрашивает беднягу. - Иногда это может сделать огонь или очень мощные атакующие заклинания,- но затем он снова посмотрел на Артура и задал свой вопрос:- В твоих письмах описывалось, как портреты были разорваны на части, да? На тех, что ты нам прислал, есть отпечатки пальцев. Отпечатки пальцев были, но не отпечатки. Волшебный мир только-только начал осваивать науку, которой магглы пользовались более ста лет. Отпечатки пальцев — это тот случай, когда лучше поздно, чем никогда, и, к сожалению, на этот раз это не могло. - Разрезание картин было бы очень травматично для обеих сторон,- продолжил Ламбер, но его слова были жестокими:- Как будто ножом режешь человека, привязанного к кровати. Он будет кричать, умолять, плакать и бушевать, как любое живое существо из плоти и крови. Ничто в этом мире по-настоящему не хочет умирать. - Вы хотите сказать, что порезы будут равносильно смерти от потери крови?- уточнил Франция, и Артур опустил взгляд на свои руки, переплетая пальцы, пытаясь не ёрзать на месте.- Боже мой, это звучит ужасно… - Есть ли разница между картиной, которой несколько сотен лет, и той, что была написана совсем недавно?- это было бы весьма важно. Насколько Артур мог судить, профессор Хантигтон всё ещё искала произведения искусства, чтобы заполнить пустующие пространства Хогвартса, и, имея в запасе целое лето, она, вероятно, достигла бы в этом значительного прогресса. - Не совсем,- ответил волшебник,- небрежно покачав головой, помогая словам течь своим чередом.- Как только они оживляются, объект становится полностью разумным. Более старая картина обладает преимуществом жизни и опыта: возможно, она уже видела смерть раньше. Некоторым портретистам требуется несколько лет, чтобы понять, что мир за пределами их кадра очень подвижен и подвержен изменениям, поэтому смерть — это невозможное понятие. Обычно, когда художник умирает, он получает гораздо лучшее представление о том, как всё это работает. В полумраке тихого кабинета повисла гнетущая тишина: серьезные и недовольные вопросы мелькали рядом с обстоятельствами, но мрачными ответами. Вместо того, чтобы задать мужчине ещё один вопрос, Артур попытался перефразировать его ещё раз. - Что-то ускоряет процесс убийства, когда картины в Хогвартсе подвергаются нападению. Что-то истощает их: можете ли вы предположить, почему это может быть?- месье Ламбер уже качал головой. - Я никогда не видел и не слышал о подобных вандал. Обычно я вижу, как их обливают краской и или кто-то стреляет огнём или водой из палочки, чтобы что-то повредить. Такие вещи я могу исправить, но для такого насилия нужна поистине злая душа,- он казался растерянным, даже говоря это, его тяжелые руки медленно жестикулировали, словно он что-то держал между ними, и он пытался развернуть проблему перед собой, чтобы рассмотреть её со всех сторон.- А если они намеренно высасывают магию, то для чего? В самонамываливающейся губке или снитче для квиддича столько же скрытой магии, что даже у садовых гномов больше свободы действий, чем в пятидесятилетней картине с феями на лесной поляне. Все названные вами художники были очень талантливы и создали множество прекрасных работ, но в поврежденных картинах не было ничего особенного. Извините, месье Кёркленд, но я не могу вам помочь. Нет… Нет, Артур не думал, что сможет.