В самом сердце

Джеймс слышал как скрипнула дверь. Как вошел Хаус. Потоптался, стряхивая снег с обуви. С куртки. Он всей кожей чувствовал идущие от двери потоки тревоги. Ведь для Хауса комната тонет в тишине. Он не знает, что его ждет. Чтобы успокоить друга, Джеймс чуть шевельнулся на диване, толкнул прикроватный столик. Звякнуло. Он почти услышал вздох облегчения. Через несколько минут вошел Грегори Хаус. В два шага пересек комнату. Положил на стол свёрток. — Не трогай, пока не вернусь. Зашумела вода. Руки его лучший друг всегда мыл очень тщательно. Вот он вернулся. Подошел. Сел на продавленное кресло, так чтобы хорошо видеть лицо Уилсона. — Замёрз? — Уилсон протянул к нему руку, но Хаус только усмехнулся. — Что ты достал? — Все, что нужно. Все составляющие. Укол. Через полторы-две минуты — остановка дыхания. Должно пройти почти безболезненно. — Ясно. — Когда ты хочешь это сделать? — Если можно… Сейчас. Грегори откинулся на спинку кресла, не сводя глаз с Джеймса. — Хорошо. — И это всё? Ты не будешь меня уговаривать? Убеждать? Уламывать что всё не так уж плохо, и мы можем потерпеть ещё? — Мы прошли через это семь месяцев назад, в ресторане. Тогда я тебя умолял, уламывал и убеждал чтобы ты жил как можно дольше. К твоим услугам было все необходимое для этого. Но ты повел себя как самовлюбленный эгоист. Как ты никогда бы не позволил повести себя ни одному из своих пациентов. — Но Хаус… — Согласись ты тогда со мной… — Хаус повысил голос, — всё было бы иначе. У тебя могло бы быть два года. А то и больше. Да, мне пришлось бы отсидеть те паршивые шесть месяцев, а тебе пережить неприятное лечение… Но мы не сидели бы здесь. Мы были бы в Принстон-Плейнсборо. Я доводил бы свою команду до новых стадий ненависти ко мне. Прибегал к тебе поболтать, пока ты проходил химию, или звонил, если бы ты был в ремиссии. Твои замечания и разглагольствования наводили бы меня на верные мысли и я ставил диагнозы. Вот так всё было, если бы ты послушал меня. Но ты не послушал. Поступил по-своему. И я смирился с твоим выбором, хотя был с ним не согласен. Я смирился, потому что поверил, что ты умнее меня и знаешь что для тебя лучше. И поэтому, мы сидим сейчас здесь. И ты опять сам решаешь, что для тебя лучше прекратить все прямо сейчас. Я — против. Но опять соглашаюсь с твоим мнением. Хаус дышал как после дикого бега, его глаза сверкали так, что Уилсону реально стало страшно. Но вот Хаус сделал пару вдохов-выдохов, почти бессознательно помассировал бедро и снова стал адекватным. Насколько это вообще было для него возможно. — Я тебя понял, — кивнул Джеймс. — Знаешь, далеко не факт, что всё сложилось бы именно так. И мне нарисованная тобой картина нравится в разы меньше, чем-то, что у нас получилось. — Рад это слышать. — Но сначала, мы должны кое-что обсудить. Что ты намерен делать… после? Я несколько раз пытался вывести тебя на этот разговор, но ты вечно уклонялся. У тебя нет имени, нет документов. Я хотел снять со счета все оставшиеся деньги, тебе хватило бы надолго, но… — Об этом не беспокойся. У меня все продумано. Нужды в твоих деньгах не будет. Уилсон поднял бровь, совсем как в тот день, когда Хаус ответил «нет» на его согласие пройти химию. Еще задержаться на этой земле. В муках. Ради Хауса. Когда Хаус принял выбор друга и перестал убеждать растягивать дальше то, что могло пройти быстрее, из-за своего страха остаться совсем одному... — Расскажешь, наконец? — После укола. — А ты успеешь? — За две минуты-то? Да я диссертацию быстрее защитил. — Договорились. Только, Хаус… ты ведь не планируешь никаких глупостей и безрассудств? — Да ни в жизнь. Разве ты меня плохо знаешь? — В том-то и дело, что слишком хорошо. Твое условие окончательное и обсуждению не подлежит? — Как и всегда. Уилсон помолчал. Хаус его не торопил. — В тот день… помнишь, в тот день, когда мы с тобой сели на мотоциклы, собираясь уехать от всей нашей прошлой жизни, я сказал, что когда совсем начну загибаться от рака… я ведь не знал как закончить. Что совершу какую-нибудь самоубийственную глупость? Врежусь на мотоцикле в стену на самом ходу? Прыгну с парашютом и не буду дергать за кольцо? — Ты уже пробовал безумства. Это не твоё. — Верно. Мое — это вот так. Тихо. Спокойно. В кровати. Но не в больнице, а любуясь снегом, рядом с тобой. Хаус, не думай, что я не понимаю, как тебе тяжело. Как тебе больно. Не думай, что я не вижу. Мне довелось пережить это. Я пережил твою смерть. Те несколько дней после пожара, когда всё указывало на то, что ты погиб. Сам не знаю, как я держался. О чём думал. Что нужно дождаться похорон. Что я обязан сказать там речь… И я её… сказал… — Могу себе представить. Ты наверно так признавался в любви ко мне, что плакали даже стены. — Хаус… — А потом высказал всё, что думаешь на самом деле, какая я бесчеловечная, эгоистичная сволочь. — Будь ты таким, мы не сидели бы сейчас здесь. И я не был бы счастливейшим обладателем лучшего друга на свете, — Уилсон перевёл дыхание. — И та смс… «Заткнись, Уилсон». Это же была твоя смс? Грегори ухмыльнулся. — Самое трудное было — вычислить время, когда ты начнёшь очень уж сильно ругать меня. Я сумел? — Еще как. Они помолчали. — Спасибо, что был со мной все эти годы. Спасибо, что ты со мной сейчас. Я не знаю, что ещё тебе сказать. Как вымолить прощение, что малодушно оставляю тебя. Но моё тело — сплошная боль. Помнишь, я не дал тебе сменить мне… тот подгузник для взрослых… сейчас… о господи… сейчас… кому еще я позволил бы делать все, что делаешь ты. Дай воды, пожалуйста. Хаус взял чашку с прикроватного столика, набрал чуть-чуть воды в рот и склонился к Джеймсу. Коснулся его губ. Пить сам Уилсон уже не мог, давился. И Хаус придумал такой способ. Их движения были абсолютно синхронны. Хаус набрал еще воды. Когда Уилсон справился с половиной чашки и блаженно вздохнул, Хаус вернулся в прежнюю позицию на стуле. — Не волнуйся ни о чём, Уилсон. Что мы можем сказать друг другу, чего не сказали за эти двадцать лет? А даже если не сказали… разве это так важно? — Ты прав. Темнеет. Я не хочу делать это ночью. Готовь свою смесь, — Уилсон закрыл глаза. Он слышал как шуршит бумага. Как ломаются горлышки ампул. Родные, привычные звуки. Вот Хаус поднялся с кресла. — Я чуть изменю твою позу, потерпишь? Хаус усадил Уилсона, как когда-то давно, в другой жизни, они сидели в доме Хауса: облокотившись на спинку дивана, а ноги положил на тот самый прикроватный столик, с которого убрал все чашки-тарелки и лекарства. Перед глазами было все тоже окно. Хаус сел рядом с Уилсоном. Тот попытался протянуть руку за шприцом. — Неужели мне придётся просить ещё и об этом? — Вообще-то, я думал, что это не обсуждается. Самоубийство — смертный грех. — А убийство — разве нет? — Ты веришь в кару Небесную. Я — нет. — Да, как это я забыл. — Нет никаких пожеланий напоследок? Потом времени мало будет. Хаус смотрел на Уилсона спокойно. Без осуждения и даже без надрыва, чего так опасался Джеймс. Как ему только удается. — Знаешь, одно, пожалуй, есть. Наклонись ко мне. Уилсон легко и нежно поцеловал Хауса в левый уголок рта. В тот самый, что дрогнул в улыбке, когда после похорон Хауса, Уилсон нашёл его сидящим на лестнице собственного дома, тот посмотрел на шокированного друга и спросил: «Как проведем последние пять месяцев?» Уилсон глубоко вздохнул. — Давай. То ли Хаус еще больше наловчился со шприцами, то ли общая боль просто поглотила эту маленькую, но укола Уилсон не почувствовал. Но от руки побежало тепло. Оно растекалось по телу легко и нежно, навевая мысли о морском прибое. Как волны стирают следы на песке, так и неведомое лекарство Хауса стирало боль. Сначала она стала почти терпимой. Потом довольно сносной. И, наконец, практически незаметной. Впервые за долгое время Уилсону стало тепло. Даже немного жарко. Он так увлекся собственными ощущениями, что пропустил, что там делает Хаус. А он должен еще рассказать, а Уилсон — успеть выслушать. Джеймс повернул голову — теперь это далось ему совсем легко — и увидел, что Хаус как раз выдергивает шприц из своей руки. И швыряет на пол, к уже лежащему там его шприцу. Уилсон всё понял мгновенно. На самом деле он знал это давно. Ещё с того самого дня, когда Хаус сказал ему: «рак — это скучно». Но не хотел верить. Только не Хаус. Только не его язвительный, упрямый, неподвластный никому Хаус. Не тот, кто твердил, что жизнь — это боль. Кто презирал сдающихся. Кто бился за каждый день и каждую минуту жизни совершенно посторонних ему людей. Кто верил, что после смерти нет ничего. Кто угодно, но только не он. — У тебя — это ведь просто обезболивание? — проговорил Уилсон. — Ага. Очень хорошее обезболивание. Чуть другая смесь, чем у тебя. С поправками на мои болячки. Обе дозировки тщательно рассчитаны. Чтобы наверняка. Хаус притянул Уилсона к себе и крепко обнял за талию. Тот, чисто на автомате, обхватил друга за плечи. Голова Уилсона уютно устроилась на груди Хауса. Там ей было самое место, лучшего не придумать. — Как обещал. Ответ на твой вопрос. Что я собираюсь делать… после. Я ответил на него давным-давно. Я не представляю жизни без тебя. — Хаус… — Уилсон почувствовал, что на глазах выступают слёзы. — Ш-ш-ш. Плакать незачем и не над чем. Я принял твоё решение, хоть и не согласен с ним. Прими и ты мое. — Не могу! Так не должно быть! Это МОЯ болезнь… а ты ещё можешь… мог бы… Как всё это… — Уилсон почти сорвался на крик, но дыхания не хватило. — Как думаешь, — прошептал он, уже задыхаясь, — у нас получится… вместе?.. — Обычно люди спрашивают о таком про оргазм. А там я тебя вечно обставлял. В восьми случаях из десяти. Шабат шалом, Уилсон. — Шабат… шалом, Хаус. Хотя… сегодня и не суббота…