Иди ко мне

      Донхёк возвращается в Сеул поздно ночью, поэтому на вокзале, смешно ежась от холода, его ждёт сестра.       — Привет, — парень обнимает свою слегка замерзшую сестрицу.       — Привет, — бурчит она и улыбается синими губами.       Эта летняя ночь выдалась на редкость холодной. Они в приятной тишине добираются до родительской машины, которую водит девушка, и устало плюхаются на свои сиденья.       — Как всё прошло? — интересуется она.       Парень счастливо корчит рожу.       — Замечательно, я оформил все документы, выбрал самую лучшую комнату в общежитии и даже познакомился со старшим со своего факультета. Я устал, но рад, что успел сделать всё, что планировал и даже чуть больше.       Девушка довольно усмехнулась.       — Как тебе университет? Как город? Мы же там ни разу не были…       Донхёк кратко рассказал о своих впечатлениях и мыслях и даже намекнул, что поскорее хочет туда вернуться и начать учёбу, потому что в Сеуле делать нечего, ибо…       — Кстати, о Марке. Что между вами такое произошло, что ты его игнорируешь уже несколько недель?       Ли конечно же хочет поскорее сменить тему, но если его сестра решила докопаться, то она это сделает в любом случае.       — Я его игнорирую? — наконец до него доходит смысл произнесенных слов. — - — Это тебе Минхён сказал?       Девушка кивает. Этот чёртов ублюдок совсем прифигел.       — Всё в порядке, правда. Давай прекратим эту тему? — и смотрит так жалобно, что у той выбора не остаётся вовсе.       Всю оставшуюся дорогу они едут в тишине, на заднем фоне слушая какое-то популярное радио. Каждый погружается в свои мысли. Донхёк лишь думает о том, какой же хён всё-таки мудила. И угораздило же младшего к нему так привязаться.       А может… Это даже не привязанность? Просто комфорт? Хотя, о каком комфорте может идти речь, когда его прямым текстом чуть ли не посылают куда подальше всякий раз, стоит ему чуть только ближе стать к нему. Да пофиг наверно. Уже. Сейчас. Просто похуист реальный.       Видеться с ним больше не хочется, слышать его больше не хочется. Хочется окончательно порвать с ним и отпустить, чтобы не было грустно.       Они быстро доезжают до дома, утомлённый дорогою Донхёк пару раз зевает, когда выходит из автомобиля. Когда он хлопает дверцей, из машины поблизости тоже кто-то выходит. Парень даже особо не приглядывается, проходит мимо, пока его не зовут тихо.       — Хёка, — голос, по которому, скорей всего младший будет очень скучать.       Парень неохотно разворачивается в сторону зовущего, пока его сестра, забирая из его рук рюкзак, говорит, что подождёт его дома. Донхёк лениво провожает взглядом девушку и, засунув руки в большой сплошной карман толстовки, наконец подходит к Минхёну.       — Привет, — слегка улыбается старший, но в ответ улыбки не получает, — как дела?       А младший смотрит на него, как на самого тупого. Вот серьёзно?       — Ты издеваешься? — обиженно смотрит прямо в глаза. — Мы не виделись почти два месяца, а ты заявляешься, как ни в чём не бывало, и спрашиваешь о таких обыденных вещах.       Больно. Донхёка ломало сначала жутко, потом вроде бы привык, а сейчас опять по новой. Вот только человеку то напротив не больно.       — Прости, — шепчет Марк, а сам всё пытается понять, что же в младшем изменилось.       На первый взгляд всё как обычно, но если приглядеться, то можно сказать, что за эти два месяца Донхёк слегка повзрослел: лицо чуть схуднуло, черты лица стали грубее, волосы темнее и немного длиннее, чем в последний раз, когда они виделись. Он стал выглядеть не так по-ребячески, что ли? А ещё у него видимо новая толстовка, которая ему безумно идёт.       Раньше он ходил в какой-то мешковатой одежде, потому что стеснялся (Донхёк ему это не говорил, но Марк сам догадался, всё-таки именно из-за этого его часто дразнили в младшей и средней школе).       Видно, что младший пытается что-то изменить в своей жизни, куда-то стремится, но, видимо, уже без Марка. Правильно, старший сам виноват. Он слишком зазнался, когда поступил в хороший университет в столице, когда выиграл главный конкурс переводчиков, когда заполучил себе в девушки самую красивую. На друга как-то и времени не оставалось. А сейчас что изменилось? Почему же он вспомнил о нём именно сейчас? Он эгоист, и сказать правду для него подобно смерти.       Сейчас каникулы, все университетские друзья разъехались, девушка на соревнованиях, и никаких мероприятий проводить не нужно. Вся эта суматоха, которая его окружала, вдруг исчезла, и он понял, что слишком куда-то спешил, что совсем потерялся в этой временной петле, и вдруг воспоминания о дружбе, проведённых вместе с, наверно, самым близким другом вдруг нахлынули на него. То, что знает Донхёк, этого слишком много для обычного друга.       — Не прощаю, — тянет устало младший и достаёт из толстовки телефон, смотря на время. — Уже поздно, иди домой.       Старший отрицательно кивает головой.       — Пока ты меня не простишь, никуда не уйду, — он тянется руками в задний карман джинс, вытягивая оттуда небольшую связку ключей.       — Прокатимся? — раньше Донхёк от такого предложения бы ни за что не отказался, а сейчас…       — Прокатимся, — кивает сам же Минхён и тянет за длинный рукав к своей машине.       — Я не хочу, — мямлит младший.       Вот вроде бы пытаешься забить на того, кто сам на тебя забивает, но тот приходит, как ни в чём не бывало, и вроде как рушит построенную в который раз стену. Бесит.       — Это ненадолго, — бесит.       Бесит, что он такая мямля, что снова ему уступает.       — Не верю, — кидает громко Донхёк, когда его пихают в машину и пристёгивают ремень. — Ни одному твоему слову не верю.       — Имеешь право, — хмыкает парень и закрывает дверь со стороны пассажира.       В салоне ностальгично пахнет апельсинами, в голове сразу куча воспоминаний. Донхёк пытается не вдыхать особо, ибо этот запах слишком сильно действует на него и его расшатанные нервы, но получается из рук вон плохо, и ему остаётся лишь расслабиться и принять свою слабость. Но он обещает себе, обещает в который раз, что перестанет держаться за старшего, пытаясь найти в нём всё того же защитника, что и несколько лет назад. Говорит, что когда уедет из родного города, то станет легче. Он хочет так же, так же, как и Минхён, завести кучу друзей, влиться в учёбу и наконец найти себе занятие по душе, чтобы не скребли постоянно на душе, чтобы не хотелось больше чертить себе красные полосочки на запястьях.       Донхёк не дурак, он понимает, что не в порядке, что Минхён ему не поможет. И тут хоть бейся. Просто сейчас, именно сейчас, когда он почувствовал некую свободу от этой его ненормальной зависимости, хочется по-настоящему освободиться от оставшихся оков, а именно разорвать с ним эти «недосвязи».       — Почему улыбаешься? — тихо спрашивает старший, когда они уже несколько минут едут в полной тишине.       Его пассажир разваливается поудобнее, прислоняется виском к стеклу и смотрит на красивый ночной Сеул, не такой, как из машины сестры.       — Просто, — и улыбается ещё шире, потому что для себя он всё уже решил.       Решил, что оставшееся лето проведёт с другом рядом, что будет вести себя так, как обычно, а потом со спокойной душой свалит из красивого, но холодного Сеула, оставив в своей памяти только хорошее.       А Минхён не пристаёт, слишком хорошо знает младшего — тот в своих мыслях, и если его сейчас вырвать из них, то он очень расстроится. Он лишь плавно крутит руль, изредка посматривает в сторону парня и лишний раз убеждается, что тот всё-таки изменился.       — Приехали, — слегка тормошит успевшего задремать парня Минхён.       Тот неохотно приоткрывает глаза, жмурится от яркого света на парковке жилого дома и совершенно не понимает, какого фига старший привёз его к себе.       — Почему ты привёз меня к себе? Я хочу спать, отвези меня обратно, — ноется.       Донхёк в последний раз был у друга в гостях наверно год назад.       — Я предупредил твою сестру о том, что ты ночуешь у меня.       Они всё-таки выходят из машины.       — Но ты обещал, что ненадолго, — конечно, он и забыл, ему нельзя верить.       Пока они едут в лифте, Донхёк прислоняется головой к прохладной стенке и думает лишь о том, как же болят его ноги. Его единственное желание — пойти в душ и лечь спать, но скорей всего старший что-то задумал и спать они сегодня не будут.       На автомате младший заходит вперед хозяина, на автомате надевает тапочки и так же на автомате проходит в чужую спальню, раскидываясь на кровати в форме звёздочки.       Приятная прохлада кровати так и тянет ко сну, он слегка приподнимается на частые шаги со стороны прихожей и ждёт, пока в комнату зайдет старший, включая свет.       — В душ? — спрашивает и получает слабый кивок.       Минхён достаёт из шкафа самую большую футболку и свободные шорты, пихая в руки почти что спящему парню.       — Смотри не усни там, — смеётся старший и получает в ответ средний палец.       Донхёк принимает контрастный душ и чувствует, что почти что жив. Усталость как рукой сняло. Когда он возвращается в спальню, то свет уже не горит, и единственным источником света в комнате является экран телефона, в который залипает Минхён.       — Ложись, ты устал.       «Что, вот всё так просто?» — мелькает мысль в голове младшего, пока он тянет своё одеяло вниз, чтобы лечь. Оказаться в кровати после столь изнуренного дня оказывается просто раем. Они лежат вот так несколько долгих минут, после чего старший наконец откладывает свой телефон.       — Куда ты ездил? — уже сквозь дрёму слышит Донхёк тихий голос, а потом удивляется — неужели сестра ничего ему не рассказала?       — Документы подавал, — отмахивается младший и поворачивается спиной к парню.       — Что? Ты разве не остаёшься в Сеуле? — удивляется.       — Нет.       — Почему ты мне ничего не сказал?       — А ты спрашивал?       Молчание.       — Ну и куда ты поступил?       — Какая специальность? — через несколько секунд.       — Ли Донхёк, — по слогам. — Донхёк!       А после его разворачивают, чтобы прямо лицом к лицу. Младший вздыхает и всё-таки поворачивается обратно.       — Хочу спать, давай завтра об этом поговорим, — хочет в ответ услышать «да» и завтра ни о чём не говорить.       — Хорошо, спи, — и желает спокойной ночи.       Только вот Донхёк заснуть всё никак не может. Лишь к утру, когда солнце уже начинает пробиваться даже сквозь плотные шторы, он наконец вырубается, захватывая в плен мягкое одеяло.