Иди ко мне

      Минхён просыпается первым. У него безумно кружится голова, и кажется, что дыхание спирает от такого палящего солнца. Жарко.       Он умудряется тихо встать с кровати, слегка задевая вытянутую ногу младшего, и бесшумно задвинуть шторы. Так намного лучше. Комната погружается в холодный полумрак.       Парень садится на краешек своей кровати и проводит рукой по взлохмаченным волосам. Прежнее раздражение сменяется обычной усталостью — он выдыхает перед тем, как упасть на кровать снова.       Как ком наваливается на него произошедшее вчера: вот он встречает Донхёка (резко осознаёт, что скучал), видит его недовольное лицо и прекрасно понимает, что всё это заслуживает. Даже если не за поздний визит, то за всё время, которое не вспоминал о нём. Чертовски стыдно.       По комнате тихо разносится чужой выдох. Младший спит очень крепко. Марк вдруг думает. Много думает. Так привычно видеть друга у себя дома, привычно смотреть на него спящего и ждать, когда он проснётся, чтобы пнуть, сказать «доброе утро, чувак» и выпить вместе чай наперегонки, разбрызгивая его по всей кухне. Раньше это происходило так часто, что казалось, будто они живут вместе. Но это было раньше, теперь же у Марка лишь какие-то флешбеки и младший под боком с хмурым выражением лица. Интересно, что ему снится?       — Донхёк? — зовёт его тихо, чтобы не испугать.       Тот лишь переворачивается на другой бок, подальше от старшего и вовсе подминает под себя все одеяло. Нехер. Пусть старший померзнет. Как тогда младший, когда один добирался до дома. И пофиг, что он уже давно не спит. Не признаваться же в своем притворстве.       — Ли Донхёк, — почти пропевает своим сонным голосом.       Как же младший это ненавидит. Ненавидит, когда Минхён так делает. Из-за его тупого хёна мурашки по коже.       — Ли Донхёк, — повторяет.       Парню ничего не остаётся, кроме как вздохнуть и всё же посмотреть на друга. Какого фига он его будит?       — Хочу есть.       — Сочувствую, — вновь отворачивается от старшего.       — Ну пошли, — и пинает закутанного. — Ты готовишь.       Никакие не хочу на Минхёна почему-то не действовали. Упрямый, ослина. И вот как потом с ним?       — Сам готовь, — пинает в ответ так, что тот валится с кровати, под тихий смешок.       — Йа, — парень быстро поднимается с пола и запрыгивает на младшего, тут же начиная щекотать.       Донхёк начинает визжать, его руки зажаты под одеялом, и нет возможности хоть как-то освободиться. Он обездвижен.       — Прекрати, — между выдохом и вдохом, еле-еле.       Его уже тошнит от слёз и смеха.       — Как я вижу, ты уже проснулся, поэтому жду на кухне, — и уходит, козлина, как всегда оставляя его одного умирать.       У Донхёка безумно сухие губы, всё тело горит, ему жарко. А ещё повсюду отпечатки чужих пальцев. Это так больно и неприятно одновременно. Он ненавидит щекотку, особенно от Марка. Такое чувство, что из тебя всю жизнь высосали. А может… так оно и есть.       С великим трудом младший раскутывается, смотрит на этот беспорядок на кровати и мычит от недовольства. И какого фига, как говорится, он здесь делает? Сам решил, что больше к нему ни ногой. А теперь что? Снова проиграл?       Донхёк не дурак, он понимает — как только закончится лето, всё вернётся на свои места. А место в жизни старшего ему не предназначено. И что же это тогда сейчас? Долгое прощание?       На внутренней стороне запястья всё ещё слабо видны его рисунки, а может их нет, и ему всё кажется. Он запутался, если честно.       Может, пустить всё на самотёк? Парень усмехнулся. Как будто сейчас всё не так.       — Идёшь? — доносится с кухни. — Или тебе помочь?       — Помог уже, — тихо, себе под нос.       Приходится опустить ноги на холодный пол, поморщиться от неприятного ощущения и всё-таки встать, задевая телефон и удачно его роняя. Кажется, упал не телефон, а его сердце. Куда-то тоже на холодный пол чужой квартиры.       — Что-то случилось? — приходит тот, кого не ждали.       — Нет.       — Я нашёл твою зубную щётку, — и что за вброс? Как будто она ему нужна спустя столько времени.       — Поздравляю.       — Пошли есть.       — Я не хочу, — поднимает телефон и проверяет на наличие царапин. Фух, пронесло. Если бы только так же пронесло и с Марком.       Старший вздыхает. Как развеселить эту кучку, полную ненависти и равнодушия? Хотя, не равнодушие это наверно, он же всё-таки отвечает.       — Хорошо, прости меня, — смотрит на чужую спину в своей футболке, как будто что-то сможет увидеть.       — Что ты хочешь услышать? — интересуется младший и встаёт с кровати, начиная заправлять кровать, чтобы избежать зрительного контакта и неловкости. Минхён подходит ближе.       — Я хочу услышать всё, о чём ты сейчас думаешь. Почему ты не скажешь мне всё прямо? Я хочу вернуть то, что было раньше, хочу, чтобы мы снова стали лучшими друзьями. «Хах, тогда после этого общение точно будет потеряно».       Донхёк заканчивает возиться с одеялом, закидывает сверху подушки и оборачивается к старшему. Не такой взгляд он ожидал, совсем не такой. Может, он просто отвык и поэтому ему сейчас кажется, что в нём дыру прожигают? Мурашки по коже от его холодного взгляда.       — Как ты видишь, мне нечего сказать тебе, — после долгого молчания наконец открывает рот младший.       — Донхёк, — строго, как будто сейчас отчитывать начнут.       А у названного Донхёка сердце в пятки ухает в который раз за утро. Нет, такого он не выдержит. Он же в ловушке какой-то — умудрился остаться в чужой квартире, прекрасно понимая, что нормального разговора не выйдет. Дурак высшего сорта.       — Я хочу уйти, — он тянется рукой к своей толстовке, но её перехватывают раньше и не дают и шага сделать в сторону.       — Мне правда жаль, — вздыхает старший, а у парня напротив снова это тупое чувство, что его обманывают. Сколько раз он вёлся на его простое «прости», а потом его снова кидали? Правильно, миллион и тысячу раз.       — Смысл извиняться, если наша дружба скатилась в ебеня? Ты был хорошим другом, я правда благодарен за все те годы, что ты был рядом со мной, — слово «был» очень сильно режет по больному. — Но давай теперь мы будем думать, что на этом наши пути просто расходятся? Хотя… ты занимался этим целый год, так что я думаю, это не составит тебе большого труда, притворяться дальше.       Парень выхватывает из рук старшего кофту, тянется за штанами и скрывается в ванной, оставляя Минхёна наедине с самим собой. А чего он собственно ожидал? Что Донхёк примет его обратно с распростертыми объятиями? Студенческая жизнь опьянила ему голову, и вот что их этого вышло.       Через несколько секунд дверь ванной открывается, и оттуда выходит переодетый младший.       — Донхёк… — парень аккуратно складывает чужую одежду на край кровати и, схватив свой телефон, стремится к входной двери. — Не уходи, прошу.       — Прощай.? — в последний раз смотрит несколько долгих секунд. Это труднее, чем он думал. Намного. Надо быстрее валить.       Негромкий хлопок входной двери. Чёрт, даже этот звук очень знакомый и привычный. Быстрее, быстрее.       Кажется, это точно конец. Донхёк бежит так, как не бежал до этого никогда. Сердце вот-вот вырвется наружу, но он из последних сил держится, чтобы не рухнуть прямо там, на лестничном пролете.       Это больно. Больно бросать вот так сразу, даже не смотря на то, что всё к этому и шло. Больно расставаться с тем, кто был частью твоей жизни. Больно уходить самому, но лучше уж первым сделать этот шаг, чтобы избежать этих пыток.       Неужели всё вот так вот закончилось? Хочется смеяться.       Донхёк выдавливает из себя глупую улыбку, ожидая свой автобус на остановке. Всё это выглядит как сцена из какого-то сопливого сериала про любовь. Вот только это не сериал, да и не про любовь вовсе. Хер знает что, но не любовь точно.       Скорее. влюбленность и привязанность. Да, именно так. Именно так парень внушает себе свою адекватность, он не помешан на этом человеке.       Когда он поднимается на нужный этаж и открывает дверь, то дома никого не оказывается. Квартира встречает его пустотой и холодным ярким солнцем, что слепит глаза, и от которого никуда не деться. Прямо как от своей судьбы.       Через пять минут, что он сидит на полу рядом со своей кроватью, у него начинается истерика. Такая противная и рвущаяся наружу всеми способами, которую никак не остановишь.       Донхёк подскакивает на колени, оборачивается передом к кровати и начинает кулаками бить по постели, будто вся его боль в руках сконцентрирована, будто это и вправду поможет.       Хотя… помогает. Вот только постель после битья не только мятая, но ещё и сырая от слёз горячих.       Ну да, такое случается. Влюбляешься в лучшего друга, и чем больше на него смотришь, чем чаще с ним видишься, тем сложнее вернуться к статусу «друзья».       Но Марк молодец, хорошо постарался, не дал влюбиться ещё сильнее. В самый тяжелый момент оставил его одного, чтобы только сам с собой, без него научился справляться с трудностями жизни.       Спасибо, конечно. Но Донхёк вроде бы до этого и не пытался защитить себя, всегда полагаясь на хёна. Почувствовал на себе все прелести взрослой жизни. Вот только так не кидают, так не оставляют даже друзей. На съедение волкам.       Минхён то из школы ушёл, а вот животные в ней остались и травили-травили жизнь ничего не понимающего почти взрослого. Если так будет и в университете, Донхёк точно запрётся дома и никуда выходить не будет — обещает. У него душа-то — детская совсем, рвётся к людям, а они швыряют его, будто не человека вовсе. И каждый раз, получая оскорбления в свой адрес, парень думает, что сорвётся, что что-нибудь натворит, но всегда, засовывая эти злые собачьи словечки куда-то в сердце, он лишь терпит. Терпел точнее.       Возможно, он бы научился бороться с ними сам, но этот дурацкий хён приучил его к себе, к своей защите, и теперь никак-никак без него не справиться. Парень буквально выживал. И, к собственному удивлению, выжил, правда расшатал свои итак расшатанные нервы.       Красные полоски на предплечье — это ещё только часть всего кошмара, просто как напоминание пережитого. И сейчас, когда истерика идёт на нет, а слезы становятся всё реже и реже, Донхёк понимает, что всё-таки благодарен Минхёну. За спокойные годы в школе, за дружбу, за первую влюбленность. Да даже за то, что показал, насколько он сам силен. Возможно, старший готовил его ко взрослой жизни? Подготовил почву для самостоятельности?       Может и не так, но младшему надоело придумывать в своей голове несуществующие оправдания для человека, который больше не является «его», и искать в каждом чужом поступке какой-то смысл. Его нет. Просто для себя Марк что-то когда-то решил и ничего младшему не сказал. Да и фиг с ним теперь. Не убудет.       Донхёк хотя бы смелый, чтобы признаться себе в том, что ему это надоело. Надоела эта неопределенность и пустота вместо теплоты. Что уже даже не дружба, а эгоистичный холод в глазах. Что-то вроде жалости, наверно. Других слов не подобрать.       Сейчас, когда солнышко мягко освещает комнату, а слёзы уже приятно стягивают кожу, он вспоминает, будто это было вчера, как горели его губы от соприкосновения с чужой ладонью. Сначала удар, несильный, но ужасно обидный, потом взгляд старшего на своих губах. Сердце тогда билось «поцелует», а в голове пульсировало «невозможно».       — Не смей так разговаривать с моей девушкой, — конечно, глупый-глупый Донхёк, на что же ты надеялся?       Самому смешно просто даже от появления таких мыслей. И как он мог только подумать об этом? Лишь от одного чужого взгляда у него появилась такая бредовая мысль, что сейчас самому захотелось дать себе по губам.       Чертовски тяжело. Тяжело было носить весь этот груз на своих плечах, осознавая, что только он должен терпеть. Теперь немного проще. Не столько от закончившейся «дружбы», сколько от избавления от давней ношы.       И пусть, он признается себе, что не сразу отпустит его, что слёзы ещё будут, зато ему больше не придётся сдерживаться, чтобы не посмотреть на то, как лижется Марк со своей бабой. Он больше не увидит, как старший игнорирует его звонки, не услышит, как тот шлёт его куда подальше, потому что «не мешай». Минхён был неосторожен с ним, отталкивал, грубил, забивал на встречи, проще говоря наслаждался насыщенной университетской жизнью в престижном месте, позабыв о каком-то там «друге». Вот только почему Донхёк с каждым разом влюблялся всё больше? Ревновал? Грустил? Мечтал?       Сердцу не прикажешь?       Смешно, но только от правды. Тот, кто сердечко залечил, его же и поранил. Подумаешь, два шрама вместо одного. Дверью негромко хлопают. По дому раздаётся привычное шарканье тапочек. Парень улыбается только от осознания, что будет скучать по дому, по сестре, по ласке и заботе. Он бы не выжил без этого, серьёзно.       — Ты уже дома? — в комнату тихо стучится она, красивая, как всегда.       Донхёк слабо кивает, поднимаясь с пола и опускаясь на краешек потрепанной кровати.       — Всё хорошо? — девушка подходит ближе и садится рядом, легонько приобнимая за плечи.       — Конечно, — грубым севшим голосом.       Она не верит.       — Я же вижу, что у вас что-то произошло. Почему бегаешь от него постоянно? — уже не бегаю, думает парень. — Ты не безразличен ему, так в чём проблема? Вы были лучшими друзьями, что с вами стало?       — Вот именно что «были». Не волнуйся, он тебя больше не побеспокоит. И не задавай мне больше вопросов, прошу.       Девушка порывается ещё что-то сказать, даже открывает рот, но видя состояние младшего, всё-таки затихает. Что бы там ни было, она не имеет права вот так вот вмешиваться в жизнь своего брата.       Всё, что от неё нужно сейчас, — это поддержка, а она ею всегда и была. В какой бы жопе не находился Донхёк, она всё будет рядом. Так и теперь, девушка лишь обнимает его, качает в своих объятиях, совсем как в детстве, а сердце кровью обливается, будто собственного ребенка скоро отпустить придётся.       Столько лет бок о бок, столько скандалов и улыбок. Мысль о расставании для неё наполнена грустью, для него — это сущий ад, который он будет переживать в другом городе, в другой жизни.       А пока у них есть время, они отправятся отдыхать и веселиться. Ведь теперь Донхёк уже официально взрослый, теперь можно отрываться по полной.