Иди ко мне

      Минхён никогда не понимал людей, которые страдают из-за других. Будь это любовь, дружба или что-то другое — неважно, всё давалось ему легко. Если кто-то уходил, то значит так надо было. Отпустить было намного легче, чем страдать. Да и кто он такой, чтобы забивать на свою гордость, чтобы позволять другим ранить его?       Но…       Что же сейчас?       Какой-то ад. О чём меньше всего переживал, то и произошло, и чем больше тянул, тем хуже стало.       Голова взрывается от мыслей. Он бездумно бредёт по тихой безлюдной улице, изредка поглядывая на старые вывески на домах. Холодно. Морской ветер не очень-то и тёплый по ночам. Парень ёжится от вновь коснувшегося его ветерка и хватается руками за свои плечи. Как будто так станет теплее, как будто это что-то изменит.       На самом деле… ему Донхёк нужен. Он не соврал, когда говорил это и смотрел в чужие глаза. И отчаяние, с каждой минутой всё больше захватывающее разум, прочно засело где-то между лёгкими. Ему уже настолько это осточертело, что… пусть Донхёк любит. Любит не так, как сам Минхён его, любит по-своему. Зато рядом. Надолго.       Идти дальше нет смысла — там совсем нет людей. Он останавливается прямо по середине улицы, оглядываясь назад. Пора возвращаться.       Холод пробирается в самое сердце — Минхён давно себе признался, что он на самом деле единственный, кто нуждается. Это у него за душой чёрный камень и ржавая телега. А Донхёк… он чист. Как белый лист бумаги. Правда скомканный чужими руками, но до сих пор чистый. На нём только яркие краски ляпать нужно, а не портить его.       У младшего в глазах бесконечная тишина и незаметное счастье. У него есть семья, новая жизнь в другом городе. А что у Минхёна? Школу сменил университет, одни лица пропали, другие появились. И всё. Поменялось только окружение, а внутри всё та же чёрная дыра, до которой докапывался только Донхёк. Жестоко, но ему пришлось немного отхватить.       В один момент сердце становится слышно даже в ушах. Невероятно. Не может быть. Заблудился. Хотя… вполне логично. Он здесь впервые, и изучить окрестность просто не успел. Надеялся, что сегодня же они помирятся, посмотрят перед сном вместе фильм, а завтра уже будет время прогуляться. Теперь же планы полностью перечеркнуты, причем с самого первого, с самого важного пункта.       Да пошло оно всё к черту.       Минхён идёт наугад, вперёд почему-то совсем не смотрит, хотя желает как можно скорее добраться до гребаного хостела и зарыться с головой под одеяло. Пусть сон заберет с собой эту жалость.       — Блять, — не выдерживает парень, когда в очередной раз поднимая голову понимает, что самостоятельно не доберется.       Донхёк правильно сказал, он — на самом деле тупица. И то, что во всех ведомостях он числится как примерный студент, является всего лишь делом вкуса. Кому-то нравишься, кому-то нет. В университете никому не нужны твои знания. Главное, сиди тихо за свои денежки и улыбайся, когда потребуют.       На телефоне ярким высвечивается время. Совсем немного, но уже перевалило за полночь.       Минхён неохотно вздыхает, чувствует себя последним болваном, но карту всё же открывает, пытаясь хотя бы раз справиться с этим гребаным приложением. Почти удаётся. Вот только чтобы понять, как дальше двигаться, у него уходит целых полчаса. Как было бы хорошо иметь в этот момент под боком Донхёка, который в картах разбирается уж получше него, да и ориентируется неплохо. Если бы не он, то Минхён бы уже потерялся лет десять назад в каком-нибудь торговом центре и его бы никто не нашёл.       — Ненавижу, — на экране призывно мигает оповещение о скором выключении телефона, и парень ещё больше раздражается. Просто неудачник. Его горячо любимая фортуна в этот раз на стороне Донхёка. Хотя справедливо, наверно.       Парень пытается в спешке запомнить хоть небольшой кусочек карты, и телефон с чистой душой уходит в спячку, оставляя его наедине со своими мозгами. Если бы он не выпил, то соображал бы лучше, по крайней мере так легче оправдывать свою несмышленость.       В половину второго он всё-таки добирается до пункта назначения. Донхёка в комнате не оказывается. «Наверно в душе» — думает Минхён и валится на свою кровать, тут же вытаскивая из-под себя одеяло. Ничего не хочется сейчас, только бы уснуть поскорее и не видеть полных разочарования глаз.       Дурацкий день какой-то получился.

***

      Донхёк уходит так быстро, как только может. Ничто и никто его не остановит. Почему-то вместо привычной грусти и страха в крови с каждой минутой закипает злость. Злость на самого жестокого на свете человека.       Донхёк не знает, что такое преданность, но что такое предательство он понимает теперь как никто другой. Так больно не было никогда. То есть все эти годы он страдал зазря? Просто так, потому что другому так захотелось?       — А обо мне ты не подумал, — парень рычит что есть силы. Редкие прохожие с опаской поглядывают на него.       Неужели это тот, кого он знает столько лет. Тот, кому он всё рассказывал и доверял. Тот, кто знает о нём даже больше, чем он сам.       Невероятно.       Руки трясет от скопившегося гнева, и ключ всё никак не может попасть в замочную скважину. Донхёк ещё раз выдыхает, закрывает глаза и снова пытается открыть эту несчастную дверь. С десятой попытки ему всё же удаётся.       Скомканное одеяло, пачки от чипсов и сумка Марка почему-то на его кровати. Парень обреченно закатывает глаза, не желая разбираться со всем этим бардаком, и хватает тонкое покрывало, одиноко валяющееся на холодном полу.       На заднем дворе почти уютно. Донхёк устало приземляется на качели, опираясь спиной на твёрдую поверхность. Поистине несправедливо. Звёзды-одиночки, бледно сияющие на небе, совсем не такие, как он себе представлял. Они не слепят яркостью, совсем не завораживают его, таких в Сеуле полно. Грустно, что Донхёк надеялся на что-то другое, ведь звёзды, они и в городе звёзды. Такие же очевидно блеклые и одинокие.       Прохладный ветер заставляет кожу покрыться мурашками, а голые ноги уже замерзают. Парень неловко ложится на качели, пытаясь укутаться как можно теплее в скромное покрывальце и подкладывает под голову мягкую руку, устраиваясь поудобнее. Хотя что уж говорить об удобстве. Очень твёрдо и холодно, хочется вернуться обратно в комнату на грязную постель, но ещё больше хочется не видеть одного мудака, чьё имя теперь нельзя произносить вслух, потому что младший проклял его уже тысячу раз. За дело.       Качели тихо-тихо усыпляют уставшего парня под звёздным небом. Донхёк медленно начинает считать маленьких светлячков над головой, но вдруг засыпает, не доходя и двадцати.

***

      Горячее солнце начинает слепить совсем рано. Где-то вдалеке слышится пролетающий самолёт. Глаза открыть кажется сложнее, чем перевернуться.       Одни маты.       Донхёк пытается повернуть голову в другую сторону, но качели вдруг дёргаются, и парень летит прямо на траву. Д-доброе утро.       — Почему ты здесь спишь? — слышит он голос своей сестры и вставать почему-то не спешит, как и отвечать в принципе тоже.       Девушка сонная совсем, не расчесалась даже. Про потекший с вечера макияж вообще лучше молчать. Наверняка поздно вернулась с гулянки. И эта «невинность» сейчас пытается докопаться до собственного брата.       — Решила проверить, как там мой Хёки поживает, а его даже в комнате нет. Что за дела?       Она несильно пинает парня в бок, пока тот, схватив тонкое покрывало не начал подниматься.       — Сколько сейчас? — тихим сонным голосом спрашивает Донхёк, в ответ получив «половина шестого» и очень недовольный взгляд.       — Игнорировать вздумал? — и вправду сердится девушка.       — Я хочу спать, иди тоже поспи, сонная совсем, — проходит мимо, накинув на плечи бедное покрывало, которое почти не согревало.       — Ли Донхёк, — хрипит. — Ну ты у меня получишь.       Парень с полузакрытыми глазами доходит до лестницы, наконец чувствуя хоть какое-то тепло, и слышит, как за ним следом в дом забегает сестра, громко шлепая босыми ногами по паркету. Донхёк немного ускоряется и чуть ли не заваливается в комнату, споткнувшись о покрывало.       Повезло. Его сосед, тихо спящий на своей кровати, даже не шевельнулся, позволяя парню спокойно выдохнуть и быстро-быстро смахнуть мешающие вещи на пол. Да, после придётся прибираться.       Крошки от чипсов неприятно щекочут кожу. Донхёк раздражается, находясь в полудреме, с силой стряхивает мусор с кровати и тут же засыпает под мирное сопение почти что самого близкого человека. Как хорошо, что сон уносит его за собой быстро — что-либо обдумывать сейчас или размышлять не было ни сил, ни желания.

***

      Минхён несколько раз переворачивается в постели, тщетно пытаясь заснуть. Вот почему, когда хочешь быстрее провалиться в сон, не получается просто даже закрыть глаза? В голову лезут сумбурные мысли, самые глупые и сильно навязчивые. Обычно Минхён не тот, кто много думает, но именно сейчас это происходит само по себе. Одна мысль наводит на другую и так по цепочке, конца которой не видно.       — Сука, — шепчет он в одеяло, в очередной раз попытав неудачу.       Несколько долгих секунд парень пытается расслабиться, вспоминает кучу дурацких способов поскорее заснуть, но ничего не получается. Становится жарко.       Минхён откидывает теплое одеяло чуть ли не на пол, собираясь с силами, чтобы встать и включить кондиционер. Через несколько долгих минут в комнате становится уютнее. Шум прохладительной машины успокаивает, а ветерок приятно лижет кожу.       Парень часто моргает, пытаясь не пропустить в свою голову хоть одну мысль, и почти сразу засыпает, за день полностью замученный.       Через несколько часов в сонной голове надоедливой мухой мелькает мысль. После стольких банок пива в туалет хотелось сильнее, чем спать.       Минхён чуть подскакивает, с ходу пытаясь понять, где он находится и куда ему идти. Чисто наугад залетает в туалет и выходит уже совсем другим человеком. А этот дурацкий сон, который он, как шаман, вызывал почти всю ночь, ушёл куда-то без возврата. Эта обманчивая бодрость совсем не то, что он хотел. Нормально отдохнуть так и не получилось.       Парень неохотно возвращается в свою комнату, у порога спотыкается о чье-то покрывало, матерится и тихо прикрывает дверь. Конечно же он не заметил скрутившийся на кровати комок из одеяла и Донхёка. Становится немного неловко по понятным причинам, и единственное, чего хочется, так это вернуться в то время, где они как братья, всегда вместе и друг за друга. В любой ситуации.       Минхён совсем тихо проходит к своей кровати, кладёт на нее брошенное покрывало и своим взглядом старается прожечь в младшем дыру. По крайней мере, именно так чувствует Донхёк, когда неохотно выкручивается из одеяла и переворачивается лицом к старшему, всё ещё находясь во власти сна.       Донхёк повзрослел. Это проявляется в самых мелочах, едва, но заметно. Из-за этого колет где-то посередине живота — потому что раньше они взрослели вместе, и никто из них не обращал внимания даже на сильные изменения. Просто росли и всё. А теперь, когда Минхён совершил ошибку, всё стало иначе.       Они перестали быть детьми, детство прошло. Но самое обидное из всего этого то, что они больше не друзья. Хотя казалось, что ближе них друг у друга уже никого не будет. А теперь… никто?       Младший громко вздыхает во сне, ненадолго приоткрывая глаза, а у Минхёна в это время сердце в пятки уходит. И если его спросят почему, то он сам не ответит, потому что не знает. Ни черта не знает.       Кажется, что время остановилось, но проходит час, как парень сидит, смотрит на спящего и ничего не делает. То ли ждёт собственной смерти, то ли слишком сильно задумался о своём. Уже десять, а младший всё не проснётся. Ждать и умирать с каждого выдоха быстро надоедает.       Минхён осторожно подходит к чужой кровати. Тело, каменное после сна и долгого сидения, совсем не слушается его, и парень бухается близко-близко к чужому лицу, надолго зависая и пытаясь унять быстро колотящееся от страха сердце. Если младший сейчас проснётся, то Минхён точно умрёт.       Но Донхёк даже не шевелится, позволяя застывшему парню хоть немного расслабиться. Тёмные волосы младшего хаотично распластались по подушке, почти что полностью закрывая глаза. Минхён аккуратно тянет дрожащие пальцы к спящему, тихонько смахивает волосы с глаз и смотрит на такие привычные слабо заметные веснушки на чужом носу и немного под глазами. Парень улыбается — из-за яркого солнца их стало больше.       В голову старшего приходит глупая идея — разбудить парня. Только вот предугадать, как младший поведет себя в этот раз, сложно. Минхён немного успокаивается, пытается взять себя в руки и наконец встретиться со своим страхом лицом к лицу. Не может же быть такого, что Донхёк и вправду перестанет с ним даже разговаривать?       Пол рядом с чужой кроватью очень грязный. Парень старается как можно тише убрать пустые пачки из-под чипсов и приземляется пятой точкой прямо на пушистый ковёр. Так намного удобнее смотреть. Младший чуть раскрывает одеяло и переворачивается на спину, являя на свет свою помятую щеку.       «Родинки?» — удивляется Минхён, пододвигаясь чуть ближе. Раньше их не было, или это просто он не замечал их? Но тогда каким же нужно быть слепым идиотом, чтобы, находясь почти целые сутки вместе, не разглядеть их?       Так, что он ещё не знает о Донхёке?       — Хватит дышать мне в ухо, — хриплый голос разносится по комнате. Младший своими сонными глазами сверлит в чужом лбу огромную дыру. Не самый приятный способ пробуждения.       Задумавшийся Минхён резко дергается в сторону, стукая коленку и сгибаясь от боли. Не повезло так не повезло.       — Прости, — перетерпев боль, выдаёт он. И не понятно за что больше извиняется: за своё неровное дыхание или за вчерашний день.       Донхёк не отвечает, лишь поворачивается к нему спиной и накрывается одеялом с головой. Уйти бы, скрыться и во вселенной раствориться, а не застрять в одной комнате, на одном острове, без шанса сбежать. Одеяло не спасает.       — Что ты будешь делать дальше? — Минхён встаёт с пола, присаживаясь на краешек чужой кровати, и всем своим видом показывает, что, пока не получит ответ, никуда не пойдёт.       «Вот когда не надо, становится надоедливым» — думает «спящий». От него хочется отмахнуться, как от назойливой мухи, и больше никогда не слышать о нём.       — В любом случае, Донхёк, я буду с тобой держать связь. Даже если ты в другом городе, даже если у тебя другая жизнь.       Парень устало приоткрывает глаза, но к старшему не оборачивается.       — Скажи мне, что ты хочешь. Я всё сделаю, только давай больше не будем ссориться?       — «мне тяжело».       Снова Минхён переводит тему в своё русло, и виноватым в конце концов останется Донхёк. Что, по-настоящему сказать «прости» уже никак? Донхёк не железный, а мягкий совсем. Не выдержит.       — После такого я не хочу разговаривать с тобой. Настолько эгоистичным ты ещё никогда не был, — раздаётся из-под одеяла.       — Прости.       Ну, а что ему ещё делать? Он явно провинился. Вот только младший обиду так просто на этот раз не отпустит.       — Не верю.       Минхён вздыхает, вставая с чужой кровати и плюхаясь на свою, не заботясь о сохранности бедной мебели. Да похер на деньги, вернуть близкого человека кажется более сложной задачей.       Парень торопясь вытаскивает из рюкзака одежду, кидает её на кровать и уходит, тихо прикрывая за собой дверь. Ещё одного «не верю» он не выдержит. Старший не умеет так же хорошо выражать свои мысли, как это делает Донхёк. Он не умеет раскладывать свои мысли и чувства по полочкам, сортировать их. За двадцать лет не смог научиться, теперь уже поздно, не получится.       Донхёк через десять минут давящей тишины позволяет себе негромко всхлипнуть. Вчера он был молодцом, держался. А сегодня уже сил нет. Хочется прокричать и успокоиться, но так просто это не пройдёт. Он так долго хранил в себе нечто маленькое и тёплое, что убивать это теперь не поднимется рука. Если Минхён не знает, что ему делать дальше, то откуда знает Донхёк?       Всё лето насмарку.

***

      Минхён в хостел больше не приходит. Донхёк не признается даже самому себе, что невольно ждёт. От каждого шага за дверью сердце колотит, как сумасшедшее.       — Ну что такой кислый, — вечером к нему в комнату заглядывает сестра. — Завтра домой, нужно до конца оторваться.       Она хотела дать пинок за то, что тот спит на улице, мёрзнет, и скорее всего заболеет со своей то удачей, но тут же стихла, заметив необычно молчаливого младшенького.       — Ты обиделся, что я не беру тебя с собой? — спрашивает она, заглядывая в грустные глаза напротив и не зная всей правды.       Донхёк на самом деле рад, что сестра ни о чём не догадывается. Это то, что хочется хранить только для себя и для человека, которому принадлежит.       — Пошли на ночной рынок. Тебе понравится.       — Во сколько выходим? — улыбается всей душой. Всё что угодно, лишь бы не оставаться в этой комнате.       Девушка заботливо приглаживает чужие волосы и бодренько бросает «в восемь», тут же убегая собираться. Как прекрасно, это лето, надеется парень, не запомнится надолго.

***

      В этом месте своя атмосфера. Атмосфера счастья, спокойствия и уюта. Тёмные улицы здесь светятся от ярких вывесок и небольших фонарей. Тёплый ветер тихонько гуляет по коридорам, созданным палатками с различными вещами, побрякушками и едой.       Донхёк влюбился в эту ночную размеренную жизнь. Такого в Сеуле точно нет и не будет, поэтому с каждой секундой впитывать в себя мельчайшую деталь становится жизненно необходимым. Он не знает, вернётся ли на этот остров снова, будет ли на этом месте рынок, увидит ли прекрасное море. Да даже если и вернётся, то точно так же уже не будет наверняка, остаётся лишь запоминать и влюбляться в каждую мелочь.       Лучше любого лекарства.       Сестра особо не спешит, останавливаясь у каждой палатки и ненадолго там зависая, а Донхёк лишь изредка присматривает за ней, чтобы не потерять в толпе людей. На телефоне появляется несколько фотографий. Хочется, чтобы волшебство продолжалось.       «Придёшь?» — смартфон в руке вибрирует оповещением. Минхён прислал ему фото пляжа, на котором они вчера вместе пили.       «нет» — настроение немного портится.       «Тогда я буду купаться в одиночестве и утону, а ты всю жизнь будешь винить себя в случившемся»       «Скотина» — хочет написать младший, но стирает и оставляет последнее сообщение без ответа. Не дождется. Он и вправду думает, что Донхёк сразу же прибежит к нему?       «я гуляю недалеко, можешь не торопиться» — отправляет своей старшей, а сам устало плетётся к этому придурку. Чистой воды провокация, на которую постоянно ведётся, хотя обещал себе, что больше никогда.       Минхён сидит в десяти метрах от моря на песчаной возвышенности, допивая третью по счёту бутылку соджу. Донхёк так и думал — этот придурок напился. И прекрасно зная его пьяный характер, младший мог с уверенностью сказать, что парень утонул бы точно. Но никто не говорил, что его остановят.       — Не могу поверить, — Донхёк неспеша идёт к своей цели, игнорируя неприятное покалывание в районе живота. Не то чтобы сильно болело, но остановить это хотелось очень.       Минхён, слишком увлеченный алкоголем, младшего не замечает, продолжая тихо сидеть и изредка поглядывать на свой телефон в руке. Ждёт ответа.       Донхёк тихо садится позади парня, и его взгляд цепляется за одиноко лежащую на песке гитару. И где только он её умудрился взять? Старший со вздохом кидает телефон в сторону и хватает гитару, начиная тихо себе подыгрывать. Неудивительно, что Минхён умеет играть, и Донхёк даже не знает, есть ли что-то, чему старший не смог бы научиться. Это безумно бесит, а ещё немножко, но младший завидует. Не так, как остальные, а с некой гордостью за парня. Сам про себя понимает — в эти ловушки то он и попадал раз за разом, заставляя своё сердце беспричинно страдать. Даже если не хочется, всё равно задерживаешь дыхание, заставляешь пульс скакать с бешеной скоростью, а потом приходится задыхаться в собственной же комнате от размеров этой «неожиданной» любви.       Невероятно красиво: небо разрисовано такими красками, цвета которых угадать не сможешь с первого раза, а море удивляет своей тишиной. Позади теплым ветром шелестят листья густых, но редких деревьев, а звуки гитары дополняют прекрасный образ здешней природы. Донхёку безумно нравится всё это, и даже становится стыдно за полосы у себя на плече. Хочется стереть их навечно.       Минхён плавно заканчивает наигрывать незнакомую песню, и Донхёк резко приходит в себя, когда забытый богом телефон начинает трезвонить. Старший в надежде хватает гаджет и долго смотрит на экран, не решаясь взять трубку. Разговаривать с матерью совсем не хочется.       Парень протирает глаза, пытается хоть немного прийти в себя и нажимает на кнопку «принять вызов». Если бы язык ещё не заплетался, было бы просто замечательно.       — Да, слушаю.       — Привет, сынок, — слышится голос мамы. — За учебу я заплатила, деньги тебе вечером отец переведет. Что-то ещё нужно?       Минхён пытается разобрать хоть слово.       — Нет.       — Отлично. У тебя там всё в порядке? — ей угукают в ответ. Он ещё несколько секунд молчит в телефон, а после сбрасывает, кидая телефон снова в песок. Становится настолько паршиво, что хочется закричать. В таком подвешенном состоянии он ещё ни разу не был. Это что-то на грани истерики. А Донхёк смотрит на него, в голове что-то щёлкает, и, кажется, будто вместе с ним проглатывает несказанные слова.       Неожиданно Минхён поднимается и быстрым шагом движется к морю. Донхёк не успевает ничего понять и в спешке кидается следом. Как он умудрился проморгать, не отрывая взгляда?       — Стой! — кричит он что есть силы. Море несильно заглушает его голос.       Старший останавливается в воде по пояс, невидящим взглядом смотрит в небо.       Послышалось.       У Донхёка сердце колотится от бега, а прохладная вода на него не действует. Брызги от каждого шага летят на одежду и лицо, а Минхён стоит как обкуренный прямо посреди моря и улыбается.       — Марк, — младший наконец добирается до него. Вода волнами чуть подкашивает его слабые ноги. Он никогда не заходил так далеко, плавать не умеет, поэтому страх утонуть нарастает с каждой секундой. На старшего надеяться не стоит, тот настолько не в себе, что просто будет смотреть и улыбаться. — Повернись ко мне, — требует. Ему безумно страшно. Минхён то не утонет, а вот младший вполне.       — Донхёк~а, — у него в глазах застыл блеск, оторвать взгляд невозможно, — ты пришёл.       Конечно пришёл, оставлять такого идиота без присмотра себе дороже.       Очередная мягкая волна пугает младшего и он хватается на всякий случай за чужое плечо. Минхён всё прекрасно понимает и как будто специально делает пару шагов дальше, заставляя парня потянуться за ним.       — Не надо, ты же знаешь, я не умею плавать, — Донхёку становится не по себе совсем, песок под ногами почти не осязаем.       Они стоят по плечи в воде и почти не двигаются, Марк улавливает в чужом взгляде страх и устало выдыхает с улыбкой на губах.       — Давай вернемся, — его уже начинает тошнить от всего на свете. Он неуверенно делает шаг назад к берегу и тянет за собой руку, но резко перестает чувствовать под ногами опору и в страхе отцепляется от спасителя, с закрытыми глазами окунаясь в воду и втягивая носом противную соленую воду. Этот псих и вправду шутит над ним?       — Успокойся, — чужие руки незаметно проскальзывают под мышки и служат опорой для офигевшего от жизни Донхёка.       Младший перестает беспричинно махать руками и ногами и несильно закашливается, выплевывая воду. В носу и горле неприятно жжет, а глаза ужасно щиплет. Хочется отхлебнуть простой водицы и выйти из этого соленого монстра.       — Ты простишь меня? — в ушах вода мешает четко расслышать чужой голос, но Донхёку плевать. Зачем он снова так делает? Сначала обижает до дыр в груди, а потом просит прощения, будто так и надо.       — Да что в твоей голове творится?! — младший кричит на него, забивая на боль в горле, и сам не понимает, это его слезы катятся вниз к подбородку или всё та же вода. — Может утопишь нас сразу двоих? Ты ведь этого хочешь?       Хочется врезать ему со всей силы, чтобы дышать резко стало нечем, чтобы боль была повсюду.       Старший смотрит в чужие злые глаза, на слипшиеся от воды ресницы и провожает взглядом маленькие капельки, что застывают на чужих губах. Минхён долго не думает, прижимается своими теплыми губами к холодным соленым и чувствует, как время замирает. Это не похоже на настоящий поцелуй, больше смахивает на дозу успокоительного, но младший воспринимает данный жест по-своему и оторваться не пытается. Всё-таки его жизнь находится в чужих руках и ещё одной порции соли он не вынесет.       Они как дети стоят, прислонившись друг к другу губами и не двигая ими, и дышат поочереди. А потом Минхён чуть больше вдыхает теплого воздуха, делает навстречу небольшой шаг и растворяется в человеке как в облаке из сахарно-соленой ваты. Их губы, как пластелин, мнутся, слипаются. Оторваться невозможно.       Они устают совсем незаметно. Донхёк совсем обмякает, доверившись старшему, и с испугом выталкивает чужой язык из собственного рта, хмурым взглядом просверливая в парне дыру. И именно тогда младшему кажется, что Минхён не понимает, что только что сделал. Его пьяный рассеянный взгляд замирает на чем угодно, только не на донхёковых глазах. Становится неловко настолько, что хочется убежать, но Донхёк всем своим видом показывает готовность выслушать любой бред.       — Останешься? — наконец говорит тихо старший. — Теперь ты не уйдешь?       Всё то трепетное, что несколько долгих минут томилось в его душе, незаметно исчезло. Мокрые волосы сильно холодили кожу, а теплая поначалу вода стала совсем ледяной.       Любить тихо столько лет, терпеть безразличие, боль, а потом получить награду — поцелуй. Такой желанный, такой, что в памяти надолго. Он сохранит эти минуты глубоко-глубоко в своем сердце и никому не расскажет, потому что такое с ним впервые, впервые настолько сильное. Задыхается.       — Я… — голос у Минхёна неожиданно ломается. — Мы можем остаться друзьями?       Идиот. Это не совсем то, что он хотел сказать.       — Нет, — читает он в его глазах.       — Прошу.       Звучит жалко. И что старший только не сделает, чтобы не быть одному? Даже если Донхёк всё знает и понимает, это не повод забивать на свою эгоистичность и причинять боль другим, пусть и не специально. Просто по-другому не умеет? Младшему надоело его оправдывать. Они в расчёте. Минхён был его защитой, Донхёк старшему опорой, спасением от одиночества. Отплатили друг другу сполна.       Увидев в чужих глазах разочарование, старший понял, какую совершил ошибку. Что делать дальше, он не знал. Они стояли так несколько долгих минут, Минхён рассматривал вблизи чужое лицо, шею, ключицы, а Донхёк сверлил лишь взглядом пляж, на который очень сильно хотелось вернуться.       — Прошу, — парень не выдерживает, опускает свою голову на чужую грудь, лицом поднимается к шее и дышит, дышит, как будто воздуха не хватает. Если бы он сам в себе разбираться умел, если бы понимал, чего хочет на самом деле, так плохо бы не было никому.       Младший тоже умирает, но со всей силой своих чувств обнимает парня. Это Донхёк здесь самый старший и зрелый, трезвый и честный, и он не может оставить его одного. Вцепляется в его худое тело и, если они упадут в воду, то не отпустит, потянет на дно за собой, чтобы наравне, чтобы по-честному.       Но Минхён даже пьяный твердо стоит на ногах, крепко, насколько позволяет морская вода, держит парня. Донхёк сильнее сцепляет за чужой шеей руки, потому что старший идет дальше, позволяет оторваться от дна и смеётся. Разумеется, Минхён понял всё по-своему.       — Не бойся, — шепчет. Младший умирает. Завтра домой, дожить бы. Хотя… с другой стороны, хочется остаться в этом дне, потому что Минхён рядом, не игнорирует и не говорит, что занят. Ранит, правда, сильнее обычного, но даже такая боль намного приятнее прошлого.       Теплая вода с легкостью поднимает их вдвоем, у Донхёка глаза размером с монету и тонкий голосок «спасите».       — Расслабься, иначе ты меня задушишь, — целует в шею. Друзьями, говорит, давай останемся? Что-то раньше они так не дружили. Тем не менее Донхёк немного обмяк и отстранился от парня, нечасто перебирая ногами в воде.       На шее все ещё чувствуется прикосновение чужих губ.       — Я устал, давай выйдем, — младшему кажется, что берег уже совсем далеко. Большой пляж кажется совсем маленьким с такого расстояния, и парень знать не хочет, какая под ними глубина.       Минхён молча тянет за собой спокойного младшего, чувствует, что всё ещё немного пьян, и позволяет морской воде поцеловать его лицо, чтобы она вернула ему остатки разума. Помогает.       Донхёк отцепляется от чужого тела уже ближе к берегу. Мокрая одежда тянет к земле, а ослабшие ноги идти совсем не хотят. Парни вываливаются на берег, словно рыбешки, безжизненно падают на слегка теплый песок и не могут надышаться.       Последний день, он всегда запоминающийся.       После нескольких минут Минхён поднимается, перекидывает ногу через младшего и садится на широкие бедра, опуская задравшуюся футболку парня вниз. В кармане чужих шорт чувствуется телефон. Донхёк точно убьет за него, но сейчас пофиг.       — Что происходит? — читает в глазах лежащего, а сам ответа не знает, и бухается обратно рядом. Рассмеялся бы, не будь он психом. А так, небо его вполне отвлекает.       Они лежат так неизвестно сколько, чувствуют только как потихоньку начинают замерзать. Донхёк подрывается первым, рыщет руками по карманам и наконец достает пострадавший гаджет. Прощай, любимый телефон, прощайте, воспоминания. Минхён сам же и стер их всех. Не знак ли это свыше?       — Починим, — улыбается ему снизу расслабленный парень. Не то чтобы грустно, просто очень обидно. Это же подарок.       «Лучше бы свои мозги починил».       — Я ухожу, — пихает телефон обратно в сырые шорты.       Минхён подрывается следом, будто этого ожидая, и догоняет парня у одиноко лежащей гитары. Руки старшего со спины лезут к нему на живот, сцепляются, и вот уже Донхёк снова не чувствует под ногами земли.       — Пусти, я тяжелый, — боится, что пьяный парень его уронит или надорвется совсем.       — Ни за что, — он делает шаг в сторону и начинает неспеша кружиться, заставляя младшего замолчать. Конечно, поднимать на руки взрослого парня нелегко, но в таком то состоянии ничего не чувствуется.       «Ненормальный. Люблю» — крепче хватается за чужие руки.       Донхёк уверен, старший завтра ничего не вспомнит, ну или частично, поэтому особо не волнуется, позволяя своей улыбке подниматься из груди. И пусть так вечность кружит, до потери пульса.       Счастливые оба. Бесспорно.