Темнейшая Область (Том 2)

      …Шут почему-то был бесконечно уверен в том, что без крови эти твари не проснулись бы. И знаете, что? Он ведь был прав.       Уже утихали полыхавшие гневом глаза Гераты, Потомок становился все более серьезным и озадаченным. Мико дышала все более ровно, а Ричард случайно, отводя глаза в сторону, увидел кого-то, приближающегося из опустевших мертвых улиц. Это был тот, про кого все и позабыли бы на какое-то время, если бы он вдруг не явился, нежданно, негаданно, в своей мантии и с черепом-свечой в руках, с которым он ни на миг по собственной воле не расставался.       Крестоносец подошел к нему, и видя, что тот остановился перед ним, устремив на него свой с виду пустой и потерянный взор, задал ему вполне уместный и логичный вопрос:       — Где ты был?       — Я видел, как вы расправлялись с кровососами. Если бы вмешался я, из вас не выжил бы никто…       — Зато? — неожиданно для самого себя спросил Ричард.       — …я предупредил часть жителей города, и мы смогли укрыться затемно в порту.       — И они поверили в твое «предсказание»?       — Покажи мне людей, уверенных в завтрашнем дне… Где они?.. — Ричард промолчал, — Запомни, друг… само предсказание не страшно… страшно становится тогда, когда оно начинает сбываться. А чтобы уверить их в том, что я говорю правду, достаточно было показать.       — Понимаю…       Ха’Ёш рассказал эту же историю Лорду и остальным. Потомок выдохнул с облегчением от известия, что кому-то удалось выжить. Среди людей, спасенных от нападения кровососов, оказались трактирщик, Лекарь, кузнец и Инструктор. Нескольким семьям тоже удалось укрыться. Выслушав человека в мантии, шут и Расхититель удалились, держась за руки и смеясь. Закончив весьма успокаивающую речь своим достаточно монотонным, как будто бы усталым голосом, и, поворотившись к Ричарду снова, заведомо зная цель того, Осман протянул ему свою руку — тот пожал её.       — То был поступок, достойный великой почести, — Оккультист припомнил безоружному крестоносцу его схватку с молельщиком.       — Не стоит. Напоминай мне об этом реже и мы останемся друзьями.       Ха’Ёш после этих слов пожал плечами, вынул свою кисть из ладони своего приятеля, и сделал вид, что виноват, но скоро обратился к Герате, чем пробудил её ото сна:       — На твоем месте я бы сходил в парк…       …София и Надежда, хромающий Владимир и старик Густав были поражены тем, что они увидели по возвращении в город. Среди опустошенной тишины единственным, кто мог бы им объяснить, что произошло, оказался Ха’Ёш, который будто нарочно пришел их приветствовать.       Осман не был тем, кому могли бы не поверить. И, конечно же, возвратившиеся домой из экспедиции поняли, что дела плохи. София заспешила в Монастырь, может быть, потому что хотела удостовериться, в действительности ли там случилась разруха. Густав проводил Владимира в Лечебницу, Мухтар не мог не пойти за ними. Доктор и Оккультист остались наедине…       — Вот так всегда… — начал человек в мантии, — ты готовишься, составляешь из слов фразы… а когда видишь того, кто тебе дорог, всё сразу забывается. Всегда всё на месте, да что-то не так…       — Тогда скажу я, — снимая маску, Надежда строго на него посмотрела; тот прятать лица не собирался, — Я знаю, насколько я делаю тебе больно. Я понимаю, какая это агония — не чувствовать взаимности, но пойми же: то, о чем ты немо просишь, не имея возможности высказаться, неосуществимо. Ты и сам понимаешь это, но слепо чувствуешь ревность, которой не должно быть…       Ха’Ёш согласно кивнул, а та продолжила:       — И потом… на мне ведь жизнь не заканчивается, так?       Глаза Оккультиста неестественно опустели, блеск, который был в них обычно, куда-то пропал.       — Так ведь?..       — Для кого как… — зрачки его после этой фразы заметно сузились, — Моя свеча рано или поздно угаснет…       И верно — от неё оставалась всего половина того, что было прежде.       — Тогда просто отпусти. Тебе будет легче. Ты не понимаешь, зачем, но… так надо. По крайней мере, для тебя…       Зрачки Оккультиста расширились снова. Доктор не могла знать, что у него в мыслях, но ответ её поразил:       — Я не могу убить то, что чисто.       Надежда продолжала смотреть в глаза Осману, и где-то в самой глубине души у неё пробуждалась жалость к этому человеку, которого вряд ли уже можно назвать таковым. Но нет, она не могла заставить себя полюбить его, ровно как и не могла бы заставить себя вернуться к прежней жизни с богатым господином из-за границы. Между ними было всего два шага. Оккультист сделал свой шаг вперед и расстояние между ними сократилось.       — Тогда… — она опустила глаза в землю и стала снимать с себя правую перчатку, — Давай просто обнимемся…       Она не могла видеть, как тот сделал еще один шаг навстречу, но поняла, что он был уже совсем рядом. Однако, он ничего не говорил.       — Ну? Чего же ты молчишь?       — Мне страшно, когда ты говоришь это.       — Почему?.. — она сняла правую перчатку и убрала её в походную сумку, как и первую.       — Я всегда сторонился людей…       Он договорил бы, но его прервало то, что ладонь Надежды оказалась на его предплечье:       — Разве это так страшно?..       — Просто непривычно.       С удивлением глядя на доктора, он ощутил, как её руки обвивают его. Почти единственное, что он мог почувствовать за долгое время…       Он хотел было дернуться в сторону, но не посмел. Подбросив свечу в воздух, после чего та зависла над ними, поддерживаемая неведомой силой, Оккультист обнял доктора в ответ…       Столько тепла было здесь, сколько Ха’Ёш еще не чувствовал, и сколько Осман ощущал в последний раз рядом со своей матерью, которой давно уже не было. Для этого человека, потерявшего все дорогое, что у него когда-либо было ради знаний, было удивительно то, что вопреки всему здравому смыслу это случилось, что он стоял теперь перед ней, что его руки касались её, что он мог смотреть ей в глаза, которые были так близко, и видеть в них что-то одновременно несоизмеримо глубокое, далекое и недоступное, и близкое, родственное, живое…       …он же был уже мертв заранее.       Для него всё это было недостижимым.       По щеке Надежды скатилась слеза:       — О, Господи, за что… прости… прости, что я делаю тебе так больно…       — Я не чувствую боли.       — Ты лжешь…       — Я не могу лгать тебе, ведь ты всегда говорила мне только правду. Это я и ценю в тебе…       Отпуская её, он поймал свечу в правую руку. На его лице прояснилась улыбка, а глаза стали влажными от слез.       — Ты… плачешь?..       — Сказать честно?.. Была бы у меня душа, на месте бы возненавидел…       Она отпустила его, и он продолжил:       — …но я не могу этого сделать. Чувство привязанности сильнее.       — Прости, но я не…       — Я знаю, Надь… знаю… — он переложил свечу в левую руку; было видно, как от неё отвалился порядочный кусок воска, — Я лучше пойду… отдохну… только ты запомни. Наши судьбы неравны. Кто-то станет дверью. Кто-то замком. А кто-то… ключом от замка.       Она еще долго бы смотрела ему вслед, уходящему в сторону Монастыря, если бы не ощутила чью-то руку у себя на плече так внезапно, что едва не вскрикнула.       — Что за бесцеремонность, г-н Управитель?       — Спокойствие… и еще раз спокойствие… есть вопрос, который нужно бы обсудить коллективом.

***

      Зачем она должна была идти в парк по совету какого-то захваленного ничтожества с обмотанной головой в мантии? Но почему она это сделала? Может быть, потому что ей действительно хотелось узнать, что же из этого выйдет?       Она видела эти деревья — живые, в отличие от тех, что растут в чаще — лишь тогда, когда ей нужно было обрести покой от разгульного образа жизни и кутежа. Её долго пытались вылечить от этих привычек, но все было тщетно, ведь она — это она, и от этого никуда не денешься. Порой она и сама сожалела о том, что стала такой, но вернуться к нулю возможности не было, и потому оставалось только вздыхать.       Воротить то, что прошло, нельзя. Можно только измениться самой. Но как? В какую сторону?       Этого она не могла знать.       Сжимая в руках древко оружия с наконечником алебарды, она двигалась куда-то в глубину парка. Периодически попадавшиеся на дороге памятники вызывали не то отвращение, не то чувство чужбины. Она всегда ощущала себя лишней. Никто не мог понять её. Кроме одного человека…       И этого человека рядом не было. Вот уже целую ночь она ломает голову над тем, куда он вдруг делся, и почему он куда-то ушел, не предупредив её. Он ведь кое-что обещал…       «Завтра — обязательно. Но не сегодня…»       «Ну и где мне тебя теперь искать?..»       Совершенно неожиданно, она услышала шорох в кустах, будто кто-то пробирался сквозь них навстречу почти неслышным звукам её шагов. Глухие стоны сопровождали это упорное продвижение до тех пор, пока на тропу не вывалился тощий человек, почему-то закованный в цепи, и не посмотрел на силуэт воительницы снизу вверх.       — Чего уставился?.. — будто машинально произнесла она, виртуозно взмахивая «Волчьим Зубом», и отстраняя его в сторону; незнакомец в выжженной на лбу руне в виде буквы «А» резко поднялся с земли.       — Простите… — в лице паренька, отряхивавшегося от пота и грязи видна была неловкость.       — Что ты тут делаешь? Кто ты вообще такой?       — Лукард я… тебе про меня не рассказывали?       — Это неважно, Рам где?..       Потупив глаза, затем отведя их в сторону, а после поправляя цепи, Выродок вздохнул.       — Я спрашиваю, где он, чёрт дери…       Неизвестно, как долго бы он молчал, если бы она не схватила его за горло и не подняла над землей в исступлении:       — Ты будешь мне говорить, или мне придушить тебя?!       — Пусти… я скажу…       Лукард снова упал; он подивился силе той, кого встретил, и понял, что с этой женщиной шутки плохи.       — Говори…       — Виконт… он прислал приглашение…       — Знаю. Почти весь город истребил, трудно было не заметить…       Зрачки Выродка сузились, лицо стало бледным, в нем читался ужас и безысходность.       — А ты откуда знаешь об этом?..       — Мы были во Внутреннем Дворе…       — И?.. — она продолжала гневно смотреть на Лукарда, вызывая у него еще больший страх.       — …а вышел только я один.

***

Гости в напудренных париках и претенциозных нарядах, жаждущие вина и разврата, прибывали целыми толпами. И по мере того, как усиливалось опьянение, безобидные фривольные шалости перерастали в извращения.

      Наемник сделал шаг назад, но, почувствовав нестерпимую боль в ноге, повалился наземь и ударился локтем о камень. Преграды теперь были повсюду; он не видел даже, как схватили Лукарда, но слышал, как он кричал что-то вроде «думать надо было раньше». Сознание начало мутить, но он ничего не мог сделать. Тело отказывалось производить всякое движение, а кровососы все больше и больше приближались к нему. И чем ближе они подступали, тем более усиливался страх за собственную жизнь, которая, как он догадался, висела на волоске.

Руководил этими мерзкими забавами горбатый демон, который, казалось, наслаждался причиняемыми им страданиями. Вероятно, я мог бы положить этому конец...

...но я тоже был рабом своих желаний, а кроме того, не хотел показаться лицемером...

      — Ну и мразь же ты… — только и сумел выдавить из себя Рам, который на самом деле являлся Фердинандом Лейстером, хотя истинного своего имени он больше всего стыдился.       — Безусловно, дружок! Безусловно! — говорение перерастало порой в рычание и стрекотание, а с челюстей Барона прямо на грудь наемнику капала пережеванная плоть, оторванная от шеи упавшего рядом лакея, — Я тот еще подонок… Но я великодушный подонок…       — В чем же заключается твое великодушие, сволочь?.. — фигуры кровососов с почти человеческими лицами, носы которых были вытянуты, вызывали не то ужас, не то смех, не то омерзение, но звуки, издаваемые ими, казались смешными, — Ты сохранишь мне жизнь и сделаешь меня одним из этих тварей?..       — Хуже… — отхаркивая человеческой берцовой костью, монстр сделал наиболее жуткую гримасу из всех в его неограниченном запасе, — я запру тебя вместе с твоим другом там, где тебя никто не найдет, и буду наблюдать за тем, как вы будете пожирать друг друга, мучимые голодом и животным инстинктом самосохранения!!!       Кровопийцы издали дружный трещаще-скрипящий смех, и только тогда человек с топором на поясе понял, до чего он докатился, пытаясь показать всему миру, что он независим, и что он принимает единственно верные решения. Кто бы мог подумать, что он окажется настолько беззащитным, что не сможет ничего противопоставить окружавшим его тварям? Он не мог этого предугадать. Он думал, что поступает правильно, а на самом деле только по его вине он и его друг угодили в ловушку…       — Нет уж, Барон… я останусь, а Лукарда вы отпустите.       — С чего ты взял?! ДУМАЕШЬ, Я СТАНУ ТЕБЯ СЛУШАТЬ?..       — Станешь, монстр…       Обхватив своими гибкими передними лапами плечи Рама, Барон поднял его над землей и посмотрел многочисленными фасетами в своих глазах на наемника, который не мог вырваться из его чудовищной хватки.       — Почему ты так думаешь, гад?..       В это время появился тот, кого все ожидали увидеть меньше всего…       Из-за угла, достаточно сонный и ковыляющий в разорванном костюме с опустевшей бутылкой, шагал совершенно бледный не то от страха не то от того, что он давно уже был мертв, Уэйд…       Он был все так же толст, поскольку прошлое нападение на него внешнего его вида не исправило. И, казалось, той сущности, которая была внутри него, как и у всех мертвецов на балу, было тесно под давлением его грузного тела. Бывший глашатай, которого, невзирая на его внешний вид, пригласили на вечернюю встречу, опоздал. Причем опоздал на значительное время, поскольку пропустил все самое действо, и пришел только под конец.       — Что тут происходит?!.. — не своим голосом проворчал толстяк, подходя к толпе насекомых; лакеи, завидев его, начали расходиться — в этом обществе он был своим.       — А! — Барон глянул на пришедшего, — Это ты?.. что-то ты припозднился, старина Уэйд…       — Я знаю этого типа, — он говорил уже не в нос, — как он попал к вам?..       — Они и его дружок пришли к нам сами… и они ответят за то, что так много узнали… — челюсти Барона отвратительно протрещали, а наемник посмотрел, наконец, на заступавшегося за него толстяка.       — Да что вам второй-то сдался? Вы посмотрите на него, — он указал на Лукарда, которого связали цепями двое мелких кровососов, которые не спешили сбрасывать кожу, — Он ведь и так в шаге от смерти! Сам сдохнет по дороге… тем более, он мне ничего не сделал…       — Какая мне разница, — толстое насекомое бросило человека с топором наземь и тот ударился спиной, — Сделал он тебе что-то, или не сделал?!..       — Кто вас разбудил, господа?..       Последовало непродолжительное молчание. Похоже было, что мнение глашатая было мнением того, с кем предводитель этой бурной ночи должен был считаться.       — Грррр… ладно, можете отпустить этого пса! А этого дерзкого типа свяжите цепями и оставьте умирать… да где-нибудь подальше…       Лакеи сперва с недоумением посмотрели на своего предводителя; фигуры, которым не дали полакомиться кровью пойманных людей, стали с досадой расходиться, кое-как скрываясь внутри разорванных ими трупов.       — ВЫ МЕНЯ ЧТО, НЕ ПОНЯЛИ?! — Барон с силой хлестанул одной из своих передних лап по камню, так что в том месте остался значительный след, — Отпустите его!..       Заторопившись, мелочь в опрятных костюмчиках стала освобождать Выродка от цепей, часть которых он решил оставить себе, и заторопился подальше из этого проклятого места, сопровождаемый глашатаем, который поручился за то, что доверять этому измученному пареньку можно… наемник посмотрел вслед своему уходящему другу, и, вздыхая, сказал:       — Хоть пытай меня, но город, тварь, не трогай…       — Не беспокойся, — с ухмылкой произнес Барон, — я уже послал за вашим управителем…

***

      Они уже подходили к воротам сада. Толстяк и тощий парень, истерзанный муками. Такие разные, не говоря уже о том, что один из них не был человеком. Неподвижная утренняя мрачная тишина окутала кусты, деревья и развалины, даль скрывалась за зыбкой полупрозрачной белоснежной мглой, которой, казалось, чуть коснешься, и она распадется, словно и не было её.       — Ты…       — Глашатай Гамлета, — отозвался толстяк, — По крайней мере, был им когда-то…       — А теперь?..       — Теперь я один из этих уродцев. Ну что поделаешь, к этому всё и шло…       — В каком… смысле? — не прекращал Лукард задавать вопросы ноющим голосом.       — Ну что, ну перебрал я маленько. Обо мне не беспокойтесь, особенно-то нечего бояться. Я тебе не враг. А теперь иди и предупреди остальных, чтобы не велись на праздные бредни Виконта…       — Это ещё кто?       — Он уже послал вам приглашение на пир. Не пропустите, он состоится этим вечером. Туда-то я уж точно не опоздаю…       — Но… Рам…       — Что с ним будет, даже я не могу сказать, — перебил глашатай, — А ты теперь шуруй своими обеими в город, да побыстрее.       — Но…       Выродок посмотрел в пустые глаза Уэйда, в которых лишь изредка мелькало что-то светлое, похожее на искру. Пуговицы на его одежде едва сходились воедино. Самого его, впрочем, это беспокоило не сильно, он только перепроверял бутылку на случай, если в ней вдруг волшебным образом появилась пара капель горячительного.       — А как же… ты? Ты не пойдешь?       Толстяк угрюмо промолчал, отводя взгляд в сторону и качая головой.       — А как же… а как же Гамлет? Твоя прежняя жизнь? Почему ты не вернешься?       — Моё место здесь. Я больше не человек — внутри меня совершенно иное, и не дай Бог с тобой и всеми вами из-за меня что-нибудь стрясется. А теперь, если тебе дорога жизнь, беги со всех ног в город и предупреди всех. А я отвечу за свою дерзость перед Графиней…

***

      — Только попробуй сказать мне, что он мертв!       — Нет… он не мертв… его схватили и увели куда-то… мне чудом удалось сбежать… благодаря Уэйду…       — Кому?..       — Глашатаю, — ответил он после недолгого молчания, — Он стал одним из этих бледнолицых тварей…       — Что они сделали с Рамом? — видя, что Выродок замолчал, она наставила на него оружие, — Отвечай!       — Я правда не знаю!..       Последовала довольно продолжительная тишина. Лезвие было так близко к груди Лукарда, что тот не на шутку перепугался. Дикарка отставила оружие:       — Так уж и быть… раз не знаешь…       Вставая, Лукард увидел, что она отвернулась от него, но, к счастью, не воспринял это на свой счет.       — Что с вами?..       — Просто… я бы просто так не спросила, понимаешь?       — Да.       — Лорд НЕ пойдет туда без свиты. И я всё сделаю, чтобы он взял меня с собой…

***

      Надежда и Ричард в первый раз встретились взглядом в той самой комнате, откуда крестоносец однажды в ужасе убежал из-за того, что ему странным образом померещилось за окном. Потомок наблюдал за этой немой беседой до тех пор, пока Надежда не повернулась к нему:       — Итак. Цель вашего приглашения?       — Я непременно пойду сегодня вечером во Внутренний Двор.       — Это из-за приглашения? — рыцарь вошел в его поле зрения шагом вбок, — Вы готовы бросить все дела и просто так взять и прийти?       — Будет невежливо отказаться.       — Вы серьезно?.. — Доктор удивленно смотрела на Господина, недоумевая, отчего ему в голову могут приходить такие мысли.       — …но, разумеется, после того, что я видел, я ставлю под сомнение тот факт, что я пойду без свиты. Велик шанс того, что меня попытаются убить…       — И кого же вы возьмете с собой?..       «Вероятно, я возьму Ричарда, когда его доспехи и оружие будут в хорошем состоянии», — слышал он, подходя к тому самому окну, преодолевая свой подсознательный страх, — «Скорее всего, я положусь на Айрона… ведь он спас нескольких моих людей от верной смерти…»       Дрожащей рукой он отдернул занавески и освободил подоконник. На нём лежала измятая бумага с какими-то надписями. Недолго думая, он поднял её и стал читать:

Ты производишь впечатление, рыцарь. Вероятно, будет очень занимательно смотреть, как ты будешь воевать сам с собой… Когда мы встретимся…

      Ричард смял бумагу еще сильнее и, открывая окно, понял, что внезапно налетевший порыв ветра вырвал лист у него из рук и унёс в неизвестность.       — Закройте окно, сэр Ричард, — услышал он из уст Потомка и тут же исполнил приказание, — сквозит…       Лицо крестоносца сложно описать словами. Оно было полно какого-то природного ужаса и одновременно гнева. Бледнота вперемешку с алыми пятнами на лбу не сходила с него до тех пор, пока его не окликнула Надежда:       — Что с тобой?       — Да так… — рассеянно ответил он, — Я пойду прогуляюсь…       — Загляни попозже в кузницу. Думается, обновленное снаряжение будет к месту.       — Учту это, Лорд. Спасибо.       Он вышел из комнаты, затворяя за собой дверь как можно тише, и пошел по коридору. Проходя мимо того же самого зеркала, он посмотрел на свою обожженную несколькими кроваво-красными полосами руку. Вспомнил всё. Вспомнил, как он готов был беспощадно разорвать своего врага на части. Но всё отчего?       Где она сейчас? О чём думает? О том ли, что он так стремится оградить её ото всего? О том ли, что он помышляет о ней как о самом дорогом для него существе? О том ли, что…       — Надо пойти найти её.       Он вдруг вспомнил, как они вместе с Гератой спрашивали про то, не видел ли он Лукарда и Рама.       — Надо пойти найти Лукарда. Кстати, да, куда подевался Рам?..       Не отходя от зеркала, он также припомнил, как Гайет орудовал мечом невероятной величины, и как разрубал им своих бесчисленных противников тогда. А также шута и Сильвию, которые его спасли.       Круг бы пошёл по новой, если бы он вдруг не опомнился.       — Решено. Найду Лукарда.       Быстрыми шагами он двинулся к выходу. Выйдя на крыльцо, вдохнул утреннего воздуха, совмещавшего в себе сухость и прохладу, и пошёл к Гильдии. Когда же он вышел на главную площадь, перед его глазами предстали события, которые он с трудом сможет себе самостоятельно объяснить.       Время близилось ко дню, а события все не торопились принимать размах. Так София, возвращавшаяся из монастыря с явно не дружелюбным лицом, была замечена возвратившимся Лукардом. Герата в то время не могла видеть всего того, что случилось, поскольку была увлечена какими-то своими мыслями еще в парке, и просила оставить её наедине с собой.       Человек в цепях, завидев её, ту, которую видит лишь второй раз за свою жизнь после превращения в монстра, и разлуку с которой он так болезненно переносит, наблюдал за ней из-за дома, когда она остановилась на площади.       Переполненный чувствами, он мало-помалу стал подходить сбоку; та, что странно, боковым зрением его не заметила, её бдительность была притуплена мыслями. Когда же он хотел было назвать её имя, она тотчас же повернулась на слабый звук; с быстротой её реакции можно было сравнить свистящий вьюжный ветер, а очертания, которые она узрела в следующий момент, подобны были жутким картинам из плохих сновидений, и она, ни на секунду не задумываясь, огрела бедного Лукарда булавой, снятой с пояса, по голове.       Резкий свист и звук глухого удара еще долго представал перед сознанием Выродка. А сам он лежал, повалившись наземь и беспорядочно распластав конечности; цепи на нем как будто еще сильнее сдавили слабое тело, и тут же он ощутил мучительный, но в то же время почему-то отрадный всплеск боли, который прошелся от головы до ног. Лукард простонал, но весталка даже не обернулась, чтобы посмотреть, по кому она нанесла удар: он выглядел как отвратительного богомерзкое создание, и заставить её взглянуть на ничтожного в её глазах мученика мог разве что сам Бог.       Уверенными шагами она возвратилась в Гильдию. Ричарду не хватило времени понять, что произошло, а язык как будто прилип к нёбу, и любые попытки что-либо сказать успехом не увенчались. Он только видел, как дергался от боли его друг, но никак не мог ему помочь. «За что? Почему? С какой целью?» — такие вопросы возникали у него в голове, но разумных ответов на них он не находил, и чувствовал, как в нем просыпается жалость из-за беспричинной жестокости, обрушившейся на Выродка. Жестокости, совершенной рукой девы, обратившейся за утешением к Богу, которая даже не обернулась, чтобы посмотреть, что она совершила.       — Она… она ударила меня… — только и сумел выдавить из себя Лукард сперва, но потом улыбнуться, — Это приятная боль… боль от её рук… а её глаза… полные решительности…       — С тобой правда всё хорошо?.. — Ричард недоумевал, глядя на него, и хотел было предложить ему руку, чтобы помочь ему подняться, но тот отказался:       — Не надо… Я сам… встану… не так уж я и сильно слаб… — спустя какое-то время, он поднялся и отряхнулся, — Ну, хоть что-то…       — Она ударила тебя булавой по голове, а тебе хоть бы что… удар был так силен, что должен бы был проломить тебе череп!       — Увы… как ни пытались, все без толку…       — То есть…       — Пойми, я даже не могу спокойно умереть из-за того, что течет по моим венам! — он простонал и схватился за голову, — Это какое-то проклятие, я точно знаю!       — Но ведь это сделали с тобой люди…       — Ричард, это ничего не меняет…       — Я должен тебя кое-кому показать. Может быть, она сможет тебе как-то помочь…       — Кому же?..       — Её зовут Надежда, и она хороший врач…       Как ни странно, она появилась именно тогда, когда её упомянули. Она увидела этого странного человека в цепях, тощего и по большей части бледного, со следом тяжелого удара на челе и выжженным символом на лбу. Если говорить об удивлении, то говоря «она была изумлена увиденным», мы значительно принизим степень её ошеломленности. Неуверенно подходя ближе и видя, с каким выражением он смотрит на неё, женщину в темно-зеленом одеянии, она спросила:       — Кто это?       — Это мой друг, Лукард, и он сильно пострадал от опытов, которые на нём ставили. И ему нужна помощь. Он говорит, что не может контролировать свое…       — Ну, только в самых редких случаях… — неуверенно отводя глаза, Выродок сделал глубокий вдох, и выдохнул лишь тогда, когда вновь последовал вопрос:       — Своё что?..       Лукард не знал, как ответить. Он собирался с мыслями по мере того, как доктор терпеливо ждала и выглядела при этом предельно серьезно. Ричард отошел на шаг назад, вероятно с той целью, чтобы не находиться в поле зрения Надежды и не отвлекать её от кропотливого изучения глазами того, кого он представил ей.       — П-понимаете, я сам с трудом понимаю, что со мной происходит, но когда я сильно расчувствуюсь… это может быть что угодно, будь то гнев, отчаяние или страх… я превращаюсь в чудовище… причем нарисовать такое на холсте может только живописец, побывавший на шестом кругу Ада…       — Прекрасная метафора, — заметил безоружный крестоносец, — ну что же, я вам мешать не стану… — он пошел в Кузницу, в которой, как он заметил, уже появился стук молота, — У меня у самого дела.       — Еще увидимся сегодня вечером, — с уверенностью произнесла доктор, не глядя на него, после чего снова обратилась к Выродку, — Кто тебя ударил?       Позже она поймет, что задала этот вопрос очень зря, ведь он пробудил в нём множество картин из прошлого, которые он не мог припоминать без печали…       — София…       — Она?.., но за что?..       — Верующие не выносят больных, как я… всё бы ничего, но я — тот, к кому она привязалась в прошлом…       Он попытался объяснить ей, что к чему, как он попал в тюрьму, по какой причине его заковали в цепи и ставили на нём ужасные опыты. Как они зачем-то сохранили ему жизнь, а потом Зверь чудом помог ему выбраться. И чем дольше он рассказывал, тем больше его голос походил на нытье, тем больше лицо его покрывалось слезами, но Надежда не прерывала его. Может быть, потому что не хотела прерывать его, а может быть, потому что хотела удостовериться в том, правду ли он говорит о том, насколько ужасно создание у него внутри.       — И вот… спустя столько дней… а может быть и лет… откуда я знаю, сколько времени прошло? я встречаю её снова. И что я получаю?! Я получаю удар по голове! За всю ту нежность, которую я дарил ей в юношестве, я получил это!       Он посмотрел в глаза Надежды, которая пыталась выпытать у него своим настойчивым взглядом, не разыгрывает ли он этот спектакль, чтобы вызвать к себе жалость. И скоро поплатилась за то, что не поверила ему сразу:       — …и все так же, как и ты! Никто не верит! Никто не может понять! Все говорят, что я несу бред! Может быть, лучше бы было, если бы я умер там?! Сразу?! И спустя столько времени меня не было здесь?! — доктор могла увидеть, как руки Выродка наполнились силой, кровь в сосудах стала светиться зеленым, — МОЖЕТ БЫТЬ, ЭТО БЫ СТОИЛО ТОГО?!!!..       Тут она уже не смогла просто так стоять и смотреть. Глаза её широко раскрылись от удивления, когда Лукард схватил рукой одну из сковывавших его цепей и оттянул с такой свирепостью, что, казалось, она вот-вот разлетится на составляющие её звенья.       — Что? Я такого не говорила!       — Но это так выглядит!!!       — Но это неправда!       — Лжешь! ЛЖЕШЬ, И ДАЖЕ НЕ КРАСНЕЕШЬ!!!       Едва она открыла рот и хотела что-то сказать, оковы порвались, и во мгновение ока перед ней предстал не Лукард, а свирепый Зверь, готовый рвать всё на своём пути. Он видел всё в багряном цвете, всех ощущал врагами, и была у него лишь одна жажда — жажда убить ту, кто задела его своими словами.       Ошеломленная, она отпрянула назад и упала наземь, но не успела и вскричать, как мощная рука чудовища схватила её за ногу и подняла вверх, словно та ничего и не весила. В горле застрял ком, страх подступал все больше, пасть источала смрад, слюна капала с зубов кровожадного хищника, который смотрел боковым зрением на свою беззащитную жертву. А та пыталась припомнить имя того, кто рвался теперь наружу, пытаясь угомонить Зверя, но не имел понятия, как можно было это сделать в тот самый момент…       — Лу… Лукард, остановись!       «Чёрт возьми, нет! Как я мог такое подумать! Зачем?! Чёрт, надо… надо сдержаться! Я не могу… я не могу убить её!..»       Монстр разрывался между двумя желаниями — оторвать голову доктору, которая вывела его из себя, и отпустить её на землю, чтобы дать ей волю. И скорее всего он сделал бы первое, если бы не услышал голос облаченного в доспехи крестоносца с мечом в руках:       — Довольно! Ты к ней не притронешься!!!       Лукард в облике монстра обернулся и увидел Ричарда, того, кто всегда уверял его в том, что контролировать чудовище внутри него — великий дар. Зверь перестал издавать рык, Надежда билась в тщетных попытках заставить его отпустить её, что было очень зря, ведь если бы он это сделал, она скорее всего разбила бы голову о землю, либо получила более серьезную травму.       — Лукард! — тон её голоса принял умоляющее выражение, которое странно подействовало на Зверя, — Лукард, не надо!..       Демон из плоти и крови с козьими рогами, состоящий из жил и мускул почти сплошь, виновато опустил морду и заскулил. Он постарался аккуратно поставить ногами на землю женщину, длинные темные волосы которой растрепались, становясь неопрятными. Рыцарь все еще держал оружие наготове на случай, если это существо могло разъяриться вновь, но Лукард был тверд.       Чудище посмотрело на свои когтистые передние лапы и представило, вероятно, что бы оно могло сделать с бедной жертвой. Из глаза покатилась слеза, монстр взвыл, словно волк, но на таких глухих и неземных нотах, что остальным стало одновременно и жутко и печально. Доктору стало жаль этого мученика, который не может совладать с собственными эмоциями из-за того, что с ним сделали имперские служащие…       Вой стал понемногу переходить в ноющий стон, и совсем скоро рыцарь и врач увидели перед собой ни кого иного, как того же самого паренька с лысой головой, изнывающего одновременно от агонии и горя, и страдальчески всхлипывающего. Надежда нашла в себе смелость подойти:       — Не бойся… все хорошо… ты меня не ранил…       — Ради всего святого, простите меня…       — Тебе нужно успокоиться… — она взяла его за руку, — пошли, нужно поговорить. Я обещаю больше не задевать тебя.       Он посмотрел на неё снизу вверх. Глазами, заполненными слезами, с выражением лица, передающим исключительную скорбь. Надежда улыбнулась, глядя на него; он знал теперь, на кого он точно мог положиться. Ричард стоял где-то поодаль, но скоро тоже подошёл:       — Ты герой… героями не рождаются, ими становятся, и чтобы доказать, что ты не тряпка, ты должен научиться держать себя в руках.       Они помогли ему подняться с колен.       — Ему нужно научиться контролировать свою силу, — заявила доктор, глядя на крестоносца, и тот кивнул одобрительно, — Мы поможем тебе. Вместе мы справимся. Ну почему же ты опять плачешь, Лукард?       — Вы… вы слишком добры… это всё похоже на какой-то сон…       — Поменьше скорби и думай о деле, — сказал Ричард, и много уверенности было тогда в его словах, — Теперь ты в Гамлете, и, как и все мы, полагаешься не только на себя, но и на друзей. Зачем еще нужны приятели, как не для того, чтобы поддержать в беде…       — Спасибо… — это было единственным, что он смог произнести, прежде чем отвести взгляд в сторону, — Но… я сам не знаю, как у меня получается его сдержать… как мне удастся?       — Главное — верить, — подбодрил Выродка крестоносец, — Остальное приложится.       — Идём… — Надежда подошла к дверному проему без намека на саму дверь, которая валялась где-то внутри помещения, — Ну, чего же ты ждешь? Ты — один из нас, а значит не должен бояться. Сделай глубокий вдох… теперь выдохни… чувствуешь?       — Да… успокаивает… — ответил он, и скоро снова услышал от доктора «пошли», — Да, иду…       Ричард остался снаружи. Он задумался. Ему действительно было жаль, что он не был рядом до того, как Мико приехала в Гамлет. За сожалением последовала история о том, как беглянка выжила, имея при себе лишь немногое. Но она не уточняла, как ей это удалось, а крестоносцу оставалось только дивиться её упорству.       Но читатели должны знать хотя бы то, что если бы никто не пришёл ей на помощь, она бы погибла в том лесу…

***

      Погода тогда была сырая и промозглая, не так давно лил дождь, и крошка Мико — ей тогда было от силы лет десять — сидела под деревом, которое, как ей казалось, ничем не отличалось от остальных, обхватив руками мокрого игрушечного кролика, и поджав коленочки. Она всё еще не могла поверить в то, что папа сказал ей:       — Беги. Спасайся. Пусть ноги несут тебя подальше отсюда.       Она тогда толком и не поняла ничего. Она только потом осознала, что не стало самого дорогого ей человека на земле, и в мире. Мать её рано умерла от тяжелой болезни, её ей заменял отец. И вот теперь, когда её гонят из дому в надежде, что она выживет, она не знала, что ей теперь и делать.       Она тряслась скорее не от холода, а он судорог, поминутно её охватывавших, когда та принималась плакать. Вдали от родного дома, здесь, в глуши, она сидела под деревом и пыталась уверить себя в том, что вот-вот папа-охотник придет, и все грусти и печали рассеются.       Но его все не было и не было. Дождь уже стих, а папа все не приходил. Вот уже начинало вечереть — как это обычно бывает в чаще, резко и неожиданно — лес становился все темнее, все больше было характерных звуков, непонятных и вызывающих оттого еще больший страх, но она не отчаивалась. Она была уверена: придет папа, он защитит её.       Но он так и не появился.       «Искорка» сидела под деревом еще долго, пока не задремала, а когда проснулась, неподалеку уже был разведен огонь.       От костра валили тучные клубы дыма; хворост, который принесла с собой какая-то высокая женщина, явно не был сырым, а запах жареного мяса и треск сучьев и вовсе принудили Мико проснуться.       Она еще в дреме протирала глаза, когда охотница подошла к ней:       — Хм… ты еще жива?       — Где папа?       — Ты потерялась, малышка? Пошли. Костер тебя согреет.       — Ты приведешь меня к папе?       — Нет, но зато ты обсохнешь, поешь и толково объяснишь мне, что ты здесь делаешь…       Вот Мико уже сидит у костра, обнимая руками вязаного кролика.       — Дитя, — охотница показала «Искорке» арбалет дюжих, по сравнению с самой девочкой, размеров, — Как ты его утащила? И вообще, кто дал его тебе?       — Папа, — не задумываясь, ответила она.       — Твой папа тоже охотник?       — Это папино, — не разбираясь, буркнула она.       — Понятно… — женщина хмыкнула, давая девочке арбалет в руки, — Ты хоть знаешь, как он работает?       Понятное дело, «Искорка» растерянно помотала головой:       — Папа не рассказывал.       — Девочка… тебя как звать-то?       — Мико… — она ненадолго растерялась, но потом продолжила, — Мико Шайн.       — Знаешь, что, Мико. Я не из тех, кто проявляет жалость, так что скажи мне, где твой отец, о котором ты так твердишь?       Девочка пожала плечами и всхлипнула:       — Папа сказал, чтобы я бежала…       — Это худшее, что я могла предположить… а мать?       — Умерла еще когда мне было семь…       — А сколько тебе сейчас?       — Десять…       Женщина на какое-то время умолкла, а затем снова посмотрела на «Искорку»:       — Мико, я хочу, чтобы ты поняла это сейчас. Мир зол, опасен, особенно для такой хрупкой девочки, как ты. Не всё складывается так, как хотели бы мы. В этом мире жить нельзя… — её взгляд упал на искры костра, — Здесь надо выживать…       Девочка удивленно смотрела на охотницу, крутя арбалет в своих ручках, а та, тем временем, продолжила:       — Если ты хочешь выжить, оставайся со мной. Если нет… — она указала рукой в неопределенную сторону, — Иди в лес.       Мико огляделась вокруг. Ухающие звуки наполняли неподвижное пространство, свет из пламени костра, казалось, гнал темноту прочь, но именно оттого она, казалось, и плодилась без заметных усилий. И чем больше черноты было в очертаниях кустов и деревьев, тем страшнее они выглядели.       — Ну, — спросила охотница, — Что же ты выберешь?       Девочка молча подошла к той, кто её спас, и объявила её ногу:       — Мне страшно… я хочу к папе.       — Ну, ну… — женщина стала гладить её по голове и успокаивать, — Не хнычь… всё хорошо… я с тобой…       Мико отказывалась есть, даже когда её упрашивали. Они так переволновалась, что совсем утратила аппетит. В конце концов, она устала; охотница положила девочку, на свой спальный мешок в шалаше и укрыла теплой верхней одеждой.       — Спи.       — Не могу…       — Что-ж… — женщина уселась рядом, — Давай я расскажу тебе сказку… жила-была девушка… росту не высокого, но и не низкого… кожа темные, волосы черные, но глаза — светлые… только вот беда — ни отца у неё не было, ни матери… Была она вся в горе, страхе и печали… и вот однажды… она встретила рыцаря. Коня у него не было, зато были начищенные латы и меч… стяг у него был черный, а крест на нём — алый… и влюбилась в него девушка без памяти…       Тут Мико и задремала…

***

      Шли годы. Вот уже шесть лет прошло с того самого рассказа. Девочка росла, крепла и хорошела. И всякий раз по вечерам охотница рассказывала о подвигах того самого рыцаря. Ранним утром одного из тех дней, которые Мико не в силах будет забыть, она разбудила «Искорку» по-особенному — вылила ей на лицо флягу холодной речной воды.       — Эй! — вскричала та уже не ноющим голоском, а вполне уверенным тоном, — за что?!       — Вставай, соня. Неужто забыла, какой сегодня день? Что я обещала тебе вчера?..       Перед тем, как она ответила, прошло некоторое неопределенное время, и на его протяжении темнокожая красавица думала о том, что же такое охотница обещала ей вчера, что она будит её так.       — Мы… — произнесла она, перед этим немного помявшись, — Сегодня очередной день для важного урока?       — Да! Я покажу тебе, как стрелять из арбалета!       — Ура!       Столько энергии появилось сразу в её юношеском теле, что она вскочила со своего места, едва прикрытая.       — Собирайся. Мы идем на охоту.       Когда они уже пришли с поля на опушку леса, охотница дала ей в руки арбалет, тот самый, который когда-то дал «Искорке» её отец. Веяло свежим ветерком, птичьи голоса раздавались по округе, Мико чувствовала ту близость с природой, которой потом ей будет очень не хватать…       — Запомни, Мико, перед тем, как выстрелить, ты должна наметить цель. Цель — это любое место, куда ты укажешь. Например, дерево… — она указывала на то, о чем говорила, — Куст, камень, вон та коряга… или я. Тебе придется стрелять и в людей, если ты хочешь выжить…       — Я не стану стрелять в тебя.       — Я и не говорю, что ты должна стрелять в меня… просто пойми, что я хочу, чтобы ты осталась жива.       Охотница показала «Искорке» принцип работы её арбалета и все подробно объяснила на словах. Конечно же, Мико иного и не ожидала, но слушала внимательно, неторопливо перебирая в голове все то, что она уже узнала, и всё то, что ей говорили в тот момент.       — Для начала… если ты не будешь тренироваться — ты так и не научишься метко стрелять. А потом… попробуй подстрелить оленя.       Девочка была уверена в своих силах, и знала, что она сможет. Она стреляла по деревьям каждый день, тренировала свою меткость, развивала реакцию. Научилась быстро бегать по пересеченной местности. Охотница гордилась Мико, которая все еще казалась ей такой крошечной и ничтожной, но которая уже умела быстро карабкаться по деревьям и некоторым отвесным склонам.       Она, с кем они все это время выживали, претерпевали все невзгоды и трудности, показывала отличные результаты. Но всё-таки попасть в животное ей пока не удавалось. И какова же однажды реакция «Искорки», когда охотница одобрительно похлопала ей по плечу и сказала:       «Ты сделала это».       Сперва был страх, затем восхищение вперемешку с той же жутью, а после — просто восторг. Мико кинулась в объятия своей наставницы, а та пустила слезу, видя, как радуется та, кого она украдкой называла теперь своей дочерью. У неё тоже не было никого. Именно её умение выживать помогло ей спастись от мучительной смерти однажды. Тому же она хочет научить и её, беглянку из восточных земель.       — Почему вы плачете? — спросила она вдруг, осознавая печаль выражения лица охотницы, но та ответила твердо:       — Со мной всё хорошо. Пойдем домой.       Этот день, как и другие подобные, Мико запомнит во всех подробностях. Ведь за один день человек может потерять все самое дорогое, изменить свое мировоззрение, влюбиться, родиться и умереть. Другой такой же день последовал тогда, когда охотница сказала ей вскоре после этого:       — Теперь, когда я научила тебя всему этому, мне придется тебя покинуть.       — Как?.. — расторопно спрашивала беглянка, думая, что её наставница шутит, — Почему? Не пугайте меня так!       — Почему эта мысль всё еще бросает тебя в дрожь? Ты уже умеешь многое…       — Но… — Мико, с арбалетом в руках, с повязкой на лбу и в тканой одежде недоумевала, — Я хочу пойти с тобой! Пожалуйста, позволь мне остаться…       Охотница выдохнула и серьезно посмотрела в глаза «Искорки»:       — Я уже стала стара и мне пора идти на отдых. Я не бросаю тебя, я просто хочу для тебя лучшего…       — Но я не могу так!..       Впервые за столько времени на глаза девушки навернулись слезы. Их, как обычно, было много. Она знала это и чувствовала, потому что они местами загораживали ей обзор, и она видела охотницу сквозь мутную пелену.       — Помнишь, я рассказывала тебе про того рыцаря?       — Да… помню… — она замешкалась, — Но почему ты спрашиваешь?       Женщина глубоко вздохнула, отводя взгляд в сторону от заплаканного лица «Искорки»:       — Сказка иногда может стать былью… я… я не могу тебе объяснить, но так нужно. Со временем ты все поймешь, но… сейчас просто последуй моему совету, как и всегда. Ты ведь сделаешь это для меня?..       Мико ощутила то самое чувство, вернувшееся из глубокого давнего времени, из раннего детства, когда однажды её погнали из дому лишь оттого, что «так было нужно». И вновь на её лицо расплылось в плаче, она прижалась к плечу охотницы, и обняла её своими руками. Она твердила что-то неразборчивое, похожее на лепет и в то же время на мольбы, на просьбу, переходящую в приказ и обратно.       — Мико… Мико, не плачь… не надо… пожалуйста…       Но она никак не могла заставить её прекратить плакать, пока сама беглянка не поняла, что как бы она ни выла, это будет бесполезно. Она утерла слезы рукой и посмотрела на охотницу:       — Я тебя не забуду…       В объятиях своей наставницы она чувствовала одновременный страх за собственную жизнь, который возникает у птенцов, которые отправляются в свободный полет вдаль от гнезда родного. Она вот-вот расстанется с женщиной, которая буквально спасла ей жизнь, заменила ей родителей, разделяла с ней радости и печали. И вот опять, снова наступает мучительная пора — прощание…       — Я тоже не забуду тебя, Мико… — она обняла её руками так крепко, что вряд ли та смогла бы выбраться; да она и не хотела, — До самой смерти…       Дело клонилось к мудрому вечеру, мудренее которого бывает лишь утро, лес оживлялся и наполнялся звуками, но они уже не пугали, как в детстве, а вызывали лишь интерес. Небо было светлым, ни единого облака на нем не было, и беглянка уже скоро шагала по узкой тропе, петляющей между деревьями. Её мысли были только об одном, о том, что охотница произнесла такую прощальную речь:        «…иди туда, где солнце светит лишь два дня в неделю, облака составляют небо, а грязь — землю, где дома пресмыкаются под тяжестью небосвода, а комнаты кажутся просторнее, где играет свет и пляшут тени деревьев, составляя безумный хоровод, который все время за тобой следит. Там, где астрологи предрекли гибель всему роду человеческому, ты найдешь свое предназначение. Там ты найдешь свою судьбу. Иди же, и помни меня, береги память обо мне, когда тебе будет трудно, и все время повторяй себе — ты сильная, ты справишься со всеми недругами. Там благородный рыцарь найдет кроткую девушку и ради неё совершит подвиги, которых еще не видел свет…»       Она всё шла и шла, пока не вышла из леса. Её ноги шагали на запад, твердо и уверенно, запаса еды должно было хватить еще на неделю, и она твердо верила: Мико — лучше всех…