Гореть синим пламенем

Итачи наскоро сделал два оборота ключом и ввалился домой, споткнувшись о нечто странное, валяющееся на пороге. Настроение после похода в институт не повысилось ни на йоту, поэтому его накрыла волна глухого раздражения по поводу беспорядка в доме. Он, как истинный перфекционист, любил порядок в голове и доме, поэтому предсказуемо злился, когда Саске бросал свои вещи как попало. И снова в доме беспорядок! Неужели так сложно поддерживать хотя бы видимую чистоту, и не бросать пакеты с непонятным содержимым прямо на порог. — Ты рано сегодня. Голос брата отвлек его от бездумного взгляда себе под ноги. Итачи встрепенулся и выпрямил спину, отмечая расслабленного Саске, который смотрел на него из-под полуопущенных ресниц, подперев собой дверь. Внимательный взгляд сразу же увидел гору вещей на фоне в гостиной. — Саске, — строго сказал Учиха, разуваясь, — почему у тебя опять так грязно? Вместо того, чтобы выслушать свои законно заслуженные извинения и хотя бы обещания о скорой уборке, он получил в ответ лишь надменный взгляд и тихое хмыканье, которое непонятно что для него значило. — Что это за мусор? — недовольно произнес Итачи, проходя в гостиную и обводя взглядом вещи, разбросанные тут и там. — Мои вещи, на самом деле, — голос отото послышался позади него, и через секунду Саске плавно нагнал его, легко коснувшись его плеча своим. Он опустился в горячо любимое им кресло и посмотрел на Итачи. — Хватит играть со мной в гляделки. Почему они разбросаны по всему нашему дому? — Моему дому, — уточнил он. Итачи закатил глаза в молчаливом бессилии. Нет, и тот факт, что Итачи живет тут на пять лет дольше, чем Саске вовсе не заметил, и до тошноты вредный младший считает себя полноправным хозяином этой территории, а Итачи, судя по всему, захватчиком и иждивенцем. — Нашему, отото. Что ты тут устроил? Саске хмыкнул как-то особенно счастливо. Итачи посмотрел на него в немом вопросе, и на лице младшего тут же расплылась довольная улыбка. Надо же. Итачи так давно не видел и уже позабыл, что Саске умеет улыбаться, да еще как. И без того красивое лицо отото в такие редкие моменты становилось каким-то одухотворенным, словно в нем открывалось второе дыхание, и его довольная лыба была одним из лучших, что доводилось ему видеть в своей жизни. А видел Итачи немало прекрасного. Пока он залипал на лучезарную улыбку отото, он совершенно прослушал какое-то высказывание, обращенное к нему. Из состояния транса его вывел брат, громко щелкнув пальцами у него перед глазами. — Что? — глупо переспросил он. — Говорю, что я переезжаю от тебя, глупый ты... До Итачи медленно стал доходить смысл слов, сказанных Саске. — Что ты несешь? — взревел он. Руки непроизвольно сжались в кулаки, а обычно спокойное и расслабленное лицо перекосило от неожиданности. Саске очень не любил такого Итачи, поэтому беспокойно сглотнул и неосмысленно потер шею, вспоминая их недавний разговор на повышенных тонах. — Куда это ты собрался? — Подальше от тебя, — подросток вздернул нос кверху, как бы показывая, что он хозяин положения, а не Итачи. — Мы уже говорили с тобой про детдом... — Трижды ха! — вскрикнул Саске с той же торжествующей улыбкой. — Теперь ты прекратишь угрожать мне детдомом, побоями, наказаниями, да и всем остальным, что можно было бы сообщить правоохранительным органам. — Во-первых, когда это я угрожал тебе телесными наказаниями, во-вторых, в тюрьму бы я вряд ли сел, у тебя нет улик, да и знаешь, писать заявление на будущего юриста — занятие так себе, буду честным. И в-третьих, какого хера тут происходит?! — Ну да, — с превеликим сарказмом в голосе ответил Саске, — старший брат, ты не угрожал, а сразу переходил к действиям. Итачи несколько смутился, потому что сам знал, что тянуть руки к шее драгоценного братика — плохая идея, и, честно говоря, очень опасная. Просто на него нашло что-то странное, темное в этот самый момент. И ему правда было не по себе от этого, но не признаваться же в этом Саске. И какой нахуй переезд?! Он повторил свой последний вопрос вслух, на что получил ответ: — Если вариант "подальше от тебя" тебя не устраивает, то я отвечу тебе более конкретно. Я переезжаю к человеку, который будет заботиться обо мне лучше, чем ты. — Саске, — устало выдохнул Итачи и подавил в себе желание спрятать лицо в ладонях, и немного успокоиться от всего услышанного. Нельзя сейчас проявить слабину перед Саске, показать, что он всего лишь обычный человек, а то отото задавит его взрывной волной своего сумасшедшего характера, упиваясь собственной властью над нии-саном, — если ты захотел остаться с ночевкой у друзей или провести у них денек-другой, то не надо делать таких громких заявлений. — Ты серьезно думаешь, что я стал бы тебе говорить о таком, будь это самая обычная ночевка? — фыркнул Учиха. — Должен признать, что ты слишком плохо меня знаешь, нии-сан. Итачи почувствовал нечто, похожее на горькое сожаление где-то внутри, потому что в этом Саске был безоговорочно прав. Он действительно ни черта не знал о своем брате, хоть они и провели вместе почти месяц. — Что ты опять затеял, Саске? Длинноволосый Учиха поднялся с насиженного места и сделал два маленьких шага по комнате, сцепив руки в напряженной и закрытой от внешнего мира позе. — Переезд. Нет, он точно издевается! — Не забывай, с кем ты разговариваешь! — на одну октаву громче, чем нужно прикрикнул Итачи и уже через полсекунды понял, что этой его фразы достаточно, чтобы снова вывести Саске на крик и последующий скандал. Видя, как гневно раздуваются ноздри отото, Итачи понял, что беды не миновать. — Ну как же я могу забыть, что сам Итачи Учиха, мой неподражаемый старший брат, снизошел до разговора с простым смертным. Простите-простите, впредь я буду вежлив и начну обращаться к тебе на "вы". Так нормально? — Ты раздуваешь скандал из одной фразы, которая была сказана абсолютно в тему. Это глупо, и ты сам это понимаешь. Саске понимал. Понимал, что, несмотря на все его попытки казаться взрослым, самостоятельным и очень умным, все еще зависел от каждого блядского слова Итачи. Когда он говорил ему что-то хорошее, хотя бы смутно похожее на похвалу, Саске казалось, что за плечами выросли крылья и сам он был полон энтузиазма и желания что-то делать настолько, что руки чесались вытворить чего-нибудь эдакое. Или же если Итачи говорил с ним в пренебрежительном, безразличном или раздраженном тоне, как он делал почти всегда, это каждый раз задевало его самолюбие настолько, что руки непроизвольно опускались ровно по шву, а сердце затопляли жгучая обида на аники и злость на самого себя. Ненависть к себе за такую слабость словно съедала его изнутри. Каждый чертов раз он испытывал подобное. — Куда уж мне до тебя, мой непревзойденный старший брат. Знаешь, Итачи, я не хотел ссориться с тобой каждый раз, каждый ебаный день, но ты ведь сам напрашиваешься на хороший скандал, и меня так и подмывает сказать тебе все, что я думаю о таком человеке, как ты. Ты очень хуевый старший брат, Итачи, раз способен заставить меня испытывать такие яркие отрицательные чувства одним лишь своим присутствием в этой комнате, в моей квартире, где ты не появлялся последние четыре года. Ты бросил меня, маму и папу в один прекрасный день, а когда я остался один, решил поиграть со мной в семью. Так не бывает, и то, что было между нами когда-то, уже давно ушло в прошлое, а я не хочу возвращаться в былые времена, когда я действительно восхищался тобой, подражал, даже любил твой священный образ великого нии-сана. Сейчас ты не представляешь для меня ничего больше, чем чужой человек, который внезапно заявляет свои права на мою свободу. И знаешь что? Иди-ка ты на хуй, нии-сан. Мне надоело чувствовать себя лишним в своем доме, ведь такие чувства должен испытывать ты, ты — не я. Я давно уже не маленький ребенок, и через год я стану совершеннолетним, и поверь мне, один год с тобой — худшее, что могло случиться в моей жизни. Я устал ежедневно видеть человека, которого ненавижу всем своим сердцем. И сейчас, когда у меня появилась возможность освободить себя от твоей бестолковой опеки, то я сделаю все, чтобы воспользоваться ею сполна. И ты не посмеешь меня остановить. Саске дышал так тяжело, словно только что пробежал стометровку. На висках выступили капли пота, а глаза наполнились позорной влагой, что точно не осталось незамеченным для Итачи. — Саске... — Молчи! Я не хочу слушать ни единого слова, что ты скажешь мне, потому что это все — ложь. Ты всегда лгал мне, и твое вранье уже настолько крепко вросло в тебя, что я никогда не смогу воспринимать твои дрянные слова за чистую монету. — Я никогда не лгал тебе, Саске. Да, я действительно очень хуевый старший брат, но я клянусь, что был честен с тобой. Всегда. — Снова ложь! — закричал Саске, вскакивая с кресла и приближаясь к нему вплотную. Расстояние между ними не превышало и десяти жалких сантиметров. Оба тяжело дышали, и казалось, что Саске вот-вот потеряет сознание. Столько боли было в его глазах, что Итачи захотелось отчаянно заскулить, разделить эту боль на двоих, но Саске уже никогда не сможет принять его. Каким бы добрым человек ни был, он бы не простил несколько лет боли, равнодушия и холодного презрения в свою сторону. Именно таким в глазах Саске и был Итачи. — Но это не так, черт его подери! Ты можешь привести мне хотя бы один пример, когда я солгал тебе? — Ты говорил мне, что любишь. Голос Саске звучал разительно тише, по сравнению с тем криком, что издавал отото две минуты назад. Он говорил... что любит его? Итачи помнил один раз, когда сказал Саске подобное, но тогда он был честен, и он не мог понять, что направило отото на такой скверный ход мыслей. — Это вовсе не было ложью. — Да? — с долей истерики переспросил отото и грустно хмыкнул, смотря куда-то под ноги. — Нет. Ты сказал, что любишь меня, брат, а потом просто исчез, захлопнул чертову входную дверь, и все изменилось навсегда. Если по-твоему нормально бросать человека, которому секундой ранее говорил слова любви, то конечно. В таком случае, у нас крепкая и дружная семья. — Ты же знаешь, что я поступал на юридический, потом упорно учился и даже работал... — Это не оправдание! Ты мог найти время на один хуев звонок, чтобы банально поинтересоваться как дела у младшего брата, но вместо этого ты звонил маме в лучшем случае раз в две недели, и ваш диалог ограничивался парой маминых вопросов к тебе и твоих похуистичных ответов. Ты не любил даже ее, отца, что уж говорить о назойливом младшем брате. Наши с тобой встречи за эти года можно пересчитать по пальцам, и твое лицо на каждой из них прекрасно говорило за тебя, как сильно ты ненавидишь свою семью, наш клан, и как сильно тебе поебать на все семейные праздники, на своих родных, блять, на меня! И после всего этого ты смеешь утверждать мне, что тебе действительно есть до меня дело? Что ты никогда не врал мне? Какой же ты уебок, Итачи! — Саске... — Что Саске, что? Где было твое жалкое "Саске", когда я все свои Дни Рождения просиживал дома, надеясь, что ты соизволишь поздравить меня лично, приехать, поговорить? Если бы ты тогда сказал мне, что просто был занят и тебе очень жаль, я бы поверил и бросился к тебе на шею, снова лез бы к тебе, словно слепой котенок, но ты не сделал ровным счетом ничего. Если ты думаешь, что sms "С Днем Рождения, отото!" и деньги на карту способны были заменить тебя, то ты ошибаешься. Я хотел хоть немного внимания, хотя бы одной личной встречи, но в ответ получал стену равнодушия и похуизма в мою сторону. И я ведь не глупый, все понял со временем. Что тебе нет до меня никакого дела, оказалось, что истина лежит на поверхности. И мне очень смешно сейчас видеть твою лже-заботу в мою сторону, зная, какое поганое нутро скрывается под этой твоей опекой. — А теперь послушай меня, глупый младший брат. Когда ты родился, и я впервые увидел тебя, то вовсе не обрадовался этому, потому что родители почти все время уделяли лишь орущему комку в простынях, а не мне, но когда тебе исполнилось два месяца, я стал постоянно проводить с тобой все свое время. Ты, конечно же, не помнишь тех моментов твоего самого раннего детства, когда я часами сидел рядом с твоей колыбелькой и просто смотрел на твои маленькие ручки, ножки и блестящие черные глазки. Я часами разговаривал с тобой, рассказывал свои радости и горести своему драгоценному младшему братику, и мне было абсолютно все равно, что ты не понимаешь меня и не можешь мне ответить. Уже в пять лет я искренне наслаждался общением с тобой, и все доходило до того, что я ночью пробирался в твою комнату и нашептывал тебе разные забавные истории на ушко, слушая твои сладкие причмокивания. И если ты просыпался и был готов вот-вот заплакать, то я просто протягивал тебе свой палец, и ты держал его так, словно он — самое ценное в этом мире, и снова засыпал. Я долгими ночами разглядывал твое маленькое личико, осторожно перебирал твои пушистые черные волосики, и Микото долго удивлялась, как это пятилетний сорванец умеет успокоить грудного ребенка лучше, чем родная мать. По словам взрослых, ты просто таял в моих объятиях и, по правде говоря, тебя было действительно сложно отцепить от меня в некоторые моменты. Ты очень цепко держал меня своими пальчиками и рыдал, как будто мама отрывает часть тебя, когда тебя забирали из моих рук. И я совру, если скажу, что мне это не нравилось. Я действительно был счастлив тогда, играя с тобой сутки напролет. Время шло, и когда тебе уже должно было вот-вот исполниться пять, я был довольно смышленым и понял, что твоя братская любовь и привязанность становится какой-то слишком навязчивой и местами даже ненормальной. Ты всегда требовал, чтобы я водил тебя в садик, закатывал истерики, когда я уходил в школу и задерживался с друзьями, а потом, когда я возвращался, кричал мне своим тоненьким голоском, что аники — только твой, и никто больше не имеет права находиться рядом с ним. Это меня тогда и насторожило. Будучи девятилетним ребенком, я смекнул, что пора немного отдаляться друг от друга, пока эта связь, крепчайшая из всего того, что мне доводилось чувствовать, не сделала плохое дело. Если бы я вечно потакал тебе, мы были спутаны вместе уже настолько крепко, что ничто в мире не смогло бы разлучить нас. Это было бы прекрасно, но ты же понимаешь, насколько ужасным это является на-самом деле. Твоя любовь ко мне сожрала бы тебя изнутри, выжгла бы все в твоем сердце, и я бы тогда уже не смог сказать тебе "нет", потому что и сам давно бы попал в эти сети, расставленные, наверное, судьбой. И если ты думаешь, что мне тогда было легко, то ты ошибаешься. Мне было так тяжело, как не было никогда в жизни. Я начал отказывать тебе во всем, раз за разом, и постепенно все детские хорошие воспоминания поблекли под новыми, плохими, которые я не уставал пополнять раз за разом. Я все дальше уходил от тебя, но ты знаешь, видеть глаза ребенка, твои глаза, Саске, во время очередного отказа с моей стороны — ужас, который раздирал меня раз за разом. Но я не мог поступить иначе. И мой план сработал, ты отдалился от меня настолько, насколько и нужно было, но я уже не мог остановиться. Знаю, что поступил как последняя свинья, но я стал получать какое-то мазохистское наслаждение от вида твоей грусти, твоих слез, злости на твоем лице. Вмиг я превратился из доброго нии-сана в ужасного старшего брата, который был готов доводить тебя снова и снова. И это не стало моей отдушиной, потому как ты ненавидел меня, а я по-прежнему любил тебя всем своим существом, как не любил никого другого в своей жизни. Я смирился со своей ролью, но видеть как ты меняешься, взрослеешь и постепенно перестаешь быть моим милым маленьким отото, было еще хуже, потому что однажды я мог не сдержаться, и было бы хуже уже нам двоим. Я сбежал, сбежал как последний трус, чтобы уберечь тебя, Саске. Уберечь от самого себя, от самого темного, что скрывалось в глубине моей души и утробно рычало, пуская слюни на любимого младшего брата. Если бы я что-то сделал тебе, я бы ненавидел себя так сильно, что эта ненависть и чувство огромной вины свели бы меня с ума, и я бы закончил так, как не кончал еще ни один из клана Учиха. Ограничить с тобой общение было моим выходом, но сейчас я понимаю, что совершил ужасную ошибку и превратил твое непонимание в отвращение, а любовь — в ненависть. Но так лучше, Саске, я бы никогда не позволил себе принять ответ на все то, что сидит глубоко во мне, на эти ужасные аморальные чувства, которые сводили меня с ума уже многие годы. Я бы никогда не осквернил своего ангела, Саске, пальцем бы не тронул тебя, но соблазн был велик настолько, что мне пришлось срочно переезжать и перестать общаться с родителями, с тобой. Все это было так, чтобы спасти тебя, Саске. От такого ужасного старшего брата, как я. Саске смотрел на тяжело дышавшего старшего брата глазами, полными непонимания. Но по мере того, как Итачи раскрывал ему все новые и новые подробности, о которых он не мог и предположить, его глаза становились все круглее, и в них уже плескалось понимание, приправленное отчаянной тоской и чувством, которому еще не было названия. — Твой план провалился, — дрогнувшим голосом сказал Саске, отворачиваясь от брата и спешно направляясь к выходу из гостиной. Итачи молча смотрел ему в спину. — Я так и не смог возненавидеть тебя. Итачи недоуменно моргнул. Как это не смог возненавидеть? Неужели все те злые слова, оскорбления в его адрес, упреки и обвинения тоже были всего лишь ложью? Ложью, которая предназначалась для плохого старшего брата, Саске врал, чтобы быть подобным такому же лжецу, каким в его глазах казался Итачи. В себя его привел звук захлопнувшейся двери. Итачи остался один в квартире.