Летний зной / Summer Heat

Ему надо по чему-нибудь ударить. Сильно. Срочно. Едва Бен заходит домой, он раздевается. Медведь наблюдает за ним, понурив голову, — возможно, чует его недоброе возбуждение и поэтому не подходит близко. Босой, в одних боксерах, Бен шагает по коридору к комнате для тренировок, не желая останавливаться, чтобы надеть перчатки, готовый разбить в кровь руки, если это хоть немного умалит теснящееся в груди напряжение. Он заставляет себя надеть их, и прохладный пластик остужает кисти — затвердевшие, превратившиеся в неудержимое оружие. Подгонка липучек на запястьях звучит словно раздирание плоти. В кои-то веки бляшка его браслета слежения становится больше частью его арсенала, нежели слабостью, с которой должно мириться. Его первый апперкот впечатывается в боксёрскую грушу, раскачивая её. Лязг цепи, на которой та подвешена к потолку, — музыка для его ушей. Он снова лупит по груше попеременно то с одного плеча, то с другого: бам, бам. Волосы залепляют глаза. Хорошо. У него нет желания смотреть. Глаза продолжают обманывать. Он закрывает их и разражается серией ударов, кряхтя, словно кто-то даёт ему отпор и попадает прямо в живот. Даже дыхание сбивается, и Бен втягивает воздух ртом. Ещё лучше. И нос его такой же лжец; проходящему через него воздуху тоже нельзя доверять. Только уши ему верны — его большие, безобразные, корявые уши. Они слышали правду каждый раз, когда она находила очередной повод от него отделаться. Он просто не желал слушать её слов, потому что всё остальное твердило то, что ему хотелось услышать. Например, «я твоя». Или хуже: «ты мой». Она сказала, что не подходит ему; лишь это, он уверен, было ложью. Когда он воет, Медведь воет с ним. Вкус Рей по-прежнему у него на языке, на обратной стороне зубов. Бен не может от него избавиться, и неважно, сколько раз он сглотнёт. Вода не вымоет этот вкус. Ничего не поможет. Он понял это уже тогда, когда лизал её под солнцем и пил её наслаждение, такое жаркое и мучительно сладкое. А тем временем вкус её вползал в него, чтобы засесть глубоко внутри. И теперь его остатки крадутся вверх по горлу и в мозг, нашёптывая, что она вернётся. Всё ложь.

***

Ароматическая железа начала ныть. Впервые он заметил это в душе, после упражнений… по вымещению ярости, или что это было, после которых в глотке саднит, а руки сделались вялыми и трясутся. Когда он запрокидывает голову, давая воде омыть лицо, вся эта область смутно пульсирует от натяжения кожи над ней. Он ведёт пальцами по отметинам, оставленным Рей на острове, но они ниже, и это просто поверхностные разрывы капилляров, а не эта набухшая чувствительность. После душа он осматривает себя в зеркале. Железа горячая, а шея приобрела бледно-розовый оттенок. Блядь. Он закрывает глаза, делает глубокий вдох и отворачивается от своего отражения, более не глядя на себя. Он тоже может лгать себе, когда надо.

***

«Я никогда не перестану быть альфой. Даже для того, чтобы осчастливить тебя». Всё рассыпалось, когда он это сказал. (Хотя он был прав. Он был прав. Слабое утешение.) Нет… всё стало рушиться ещё раньше — когда он поднял голову, потеревшись о её шею. Он улыбнулся ей, наполняясь каким-то довольством, которого, даже не сознавая, жаждал, а после с растущим ужасом наблюдал, как её изумление сменяется яростью. То, что он сказал, просто предрешило его печальную участь и предоставило его самому себе. Эксперты расходятся во мнениях о том, когда именно можно определить разновидность. Одни настаивают, что с рождения, другие говорят, что ничего нельзя утверждать до начала полового созревания. Оглядываясь назад, он ясно видит, что задолго до того дня, как его узел раздулся, до того, как гормональные тесты приговорили его, до того, как браслет слежения захлопнулся на его запястье, он уже был альфой. Он словно был рождён полным желания, которое нельзя было удовлетворить меньшим, чем абсолютом, чего бы он ни хотел. Он жаждал всего: внимания, любви, поддержки. Родители, должно быть, перешёптывались об этом в постели, догадываясь о его будущем и падая духом. «Слишком много в нём от деда», не единожды слышал он слова отца. Он отвадил Хана своими истериками и приступами рыданий, своей неспособностью «просто, блядь, успокоиться хоть на минуту, Бен». Положительный анализ крови просто стал поводом; Хана уже относило ветром, как только он понял, откуда этот ветер дует. Столкнувшись с тревожностью Хана, Бен стал ещё сильнее цепляться за Лею. Та разрывалась между супругом и работой (работа забирала по крайней мере её половину, может, и больше), оставляя только маленький кусочек себя для того, чтобы утишить Беновы страхи, вспышки ярости и эмоциональную нестабильность. Альфа-школа была грубым пробуждением, показав его истинное место в мире. Это могло бы стать облегчением — впервые быть с такими же, как он. Не стало. Каждый знает, что ненасытный альфа-голод можно утолить только одним: омегой. Лея не раз выступала против этого стереотипа, пока её сын сидел, молчаливый и пристыжённый своей безнадёжной жаждой пары. Он был неполон без неё, и этой «неполноты» бете никогда не понять. Если бы он мог просто принять то, что ему дано, то у него было бы гораздо больше. Разве у него уже не было больше, чем было нужно? Больше, чем у По, без сомнений. Озеро, лес, коттедж, Медведь. Доля измученного, виноватого внимания Леи. Он воспринял бы Рей как увлекательную летнюю интрижку, вместо того чтобы быть со всем этим таким невъебенно серьёзным. Какое ей нахер дело до того, что он альфа? Она не подписывалась проводить ближайшие семьдесят лет рядом с ним под игом его гормонов, что все жилы вытянут. И она не намекала на то, что хочет чего-то большего, нежели товарищеского общения и… и, возможно, его тела. Если бы он не был охуеть каким серьёзным, они бы наверняка уже трахались. Ежедневно. Разве оно не было бы лучше, чем это? Чем сидеть в коттедже, убогому и одинокому? Так он это может в любой день года. И ему не нужна с этим помощь. День словно растягивается на годы, невыносимо знойный и влажный, добавляя ему мучений. К вечеру липкая жара в доме выгоняет его освежиться в озере. Ночью гроза собьёт эту влажность, но пока она удушает. Рей и Финн не вернулись ко времени, когда садится солнце. Наверняка едят в кафе в гавани, где трапезничать в гидрокостюмах — практически дресс-код. Он воображает себе, как она немного расстёгивает верх, чтобы охладиться, являя отметину, которую он оставил у неё на шее, прямо на железе. Его собственная вновь пульсирует, сопереживая и изнывая от желания. Он не торопится выходить из воды, слушая клёкот гагар над озером и наблюдая, как небо смешивает краски. В подёрнутых дымкой линиях мерцает ярко-розовый, позади него неторопливо расползается бледно-фиолетовый, вытесняя лазурь и оставляя лишь сизо-голубой. Когда Бен вылезает и вытирается полотенцем, потемневшие облака грозно нависают над озером. Поднимается ветер, и сосны вздыхают, когда его порывы расчёсывают их тонкие зелёные пальцы. Бен стоит, накинув полотенце на плечи, и смотрит, как от приближения бури вздымаются волны и как чёрные тучи расплёскиваются через всё небо подобно чернильным кляксам. Он вздрагивает от первого раската грома. Надо зайти внутрь. Мир вокруг словно затаил дыхание, в удушливом затишье ожидая, когда разразится гроза. Это голос Хана он всегда слышит в голове, остерегающий от подобного: «грозу надо пережидать внутри, малыш». Предупреждающая капля дождя падает на его щёку, прямо рядом с носом. Он трясёт головой и заходит в дом, чтобы приготовить ужин. Бен сидит на диване на веранде, любуется зрелищем снаружи и пытается хоть немного поесть. Поднялся слишком сильный ветер — окна не открыть; на нём одни боксеры, пот стекает по груди, и Бен безучастно скармливает большую часть ужина аналогично скучающему Медведю. Изломанные линии молний озаряют свинцово-серые тучи, следом грохочет гром. Ещё не совсем темно, и из-за вспышек света за окном веранды это похоже на просмотр старого чёрно-белого фильма, который постоянно обрывается; почти вся плёнка потемнела от времени, и только редкие кадры показывают Бену гнущиеся деревья и белые барашки на волнах. Не хватает только драматичной озвучки. Здешние частые летние грозы были одной из его тайных радостей. Он обожал их, когда был ребёнком. Надёжно укрытый в своей кровати, он глядел на это необыкновенное мелькающее свечение за шторами и слушал, как капли дождя с глухим стуком падают сквозь деревья на крышу. Гром, оглушительный словно карамболь, сотрясал коттедж и резонировал в груди. Природа здесь почти всегда ненавязчива. Листья на деревьях шумят вежливо, озеро не переступает черту каменистой береговой линии, дождь лелеет всё вокруг. За окнами живое растёт и умирает, а Бен этого даже не замечает. Но в громе и молниях нет доброты, нет почтения. Буря сокрушает всё на пути к чувствам, требуя внимания. Его наслаждение этим больше похоже на зависть. Гроза никого не оставляет равнодушным. Позже он лежит в душной спальне уже готовый заснуть, бездумно водя пальцами по железе и терзаясь ревностью. Он воображает, как Финн успокаивает Рей, которая, должно быть, до смерти напугана разбушевавшейся стихией. Это не первая гроза здесь с тех пор, как Рей приехала, и она не упоминала, что боялась, но он весь гудит от страстного желания её защищать и знает слишком хорошо, что она этого не хочет. Финн высаживает её уже после того, как закончило сверкать. Он не остаётся; и минуты не проходит, как рёв мотора удаляется прочь от причала Рей. Освобождения от выматывающего груза ревности и беспокойства должно хватить, чтобы Бен уснул, и между тем сна ни в одном глазу, когда на прикроватном столике тренькает телефон. Бен хватает его, щурясь от яркости экрана во мраке комнаты. Рей: Прекрасная гроза Он глядит на эти два слова на заблокированном экране, пока они не меркнут вместе с переходом телефона в режим покоя. Сердце бухает в груди, железа зудит. Он разблокирует телефон и открывает её сообщение. С картинки контакта на него смотрит её улыбающееся личико. Он сделал это фото одним ранним утром на причале, после их прогулки на каноэ. Восходящее солнце озаряло Рей так, словно над её головой появился нимб, от которого в волосах играли искорки, а кожа сияла. Рей щурилась от света, наклонив голову; она до последней секунды не понимала, что он её фотографирует. — Я вся тут перекошена, — возмутилась она, после того как настояла на том, чтобы он показал ей это фото. Но не принудила Бена его удалить. Он нажимает на окошко ответа. Выскакивает клавиатура. «У тебя там всё в порядке?» — набирает он, затем стирает. «Надеюсь, ты не испугалась». Нет, это тупо. Она же дала понять, что ей понравилось. «Извини». Его палец зависает над клавишей отправки. Блядь. Надо быть проще. Бен: Она была хороша Он ёжится и нажимает на «отправить». Отстой. Ответ от неё приходит незамедлительно. Рей: Можно тебе позвонить? «Блядь, нет» — вот его первая мысль. Блядь. Нет. Он подавлен достаточно, чтобы сморозить что-нибудь поистине глупое. Это ужасная идея. Бен: Конечно :) Блядь. Блядь. Блядь. Телефон звенит дважды, прежде чем Бен касается клавиши ответа. — Привет, — говорит он. Дыхание неровное, сердце всё ещё ухает в груди. — Приветик. Оба молчат. — Не вовремя? — спрашивает она. — Извини, поздновато я. — Думаю, я могу впихнуть тебя в своё плотное расписание. — Его попытка засмеяться заканчивается судорожным выдохом. — Чем занимаешься? «Лежу в постели и думаю о тебе» — по-любому не то, что она хочет услышать. — О, э-э… да ничем, — говорит он взамен. — А ты? — Просто сижу на кровати. Он представляет её сидящей скрестив ноги на старой деревянной койке Оби-Вана, как она смотрит через окно своей спальни в сторону его коттеджа. Если бы даже на улице не было темно, она бы всё равно не смогла его увидеть — слишком много деревьев на пути взгляда. — Мы поели в гавани, — продолжает она, — потом пришлось ждать, пока гроза не уймётся, чтобы вернуться на катер. Финн меня только что высадил, пару минут назад. Он медлит. — Я слышал. — Я собиралась заскочить ненадолго, когда мы вернёмся, но уже слишком поздно. Хотела поблагодарить тебя за гидрокостюм; в нём было довольно тепло на ветру. Финн сказал, что это ты ему напомнил про него. Чёрт. Вот предатель ёбаный. — Я просил его об этом не упоминать. — Почему? — Просто не хотел, чтобы ты думала, что это… Она немедленно понимает. — Штучки альф. — Ну, типа. В общем, это… Да. Извини. — Было любезно с твоей стороны. — Как прошёл день? — спрашивает он, преодолевая неловкое молчание, повисшее между ними, не уверенный, надо ли ему сказать «не за что». — Хорошо, ага. Водные лыжи порадовали. — Она нервно смеётся. — Тут просто грёбаная душегубка. Я, как зашла, минут пять стояла перед открытым холодильником. Он пытается выдавить из себя смешок, но тот выходит плоским, совсем не таким, каким планировался. — Завтра будет прохладнее. Похоже, будет лить целый день. — О, точно. Ну не могут же все дни до единого быть жаркими и солнечными. Это невыносимо. Он хочет сказать что-нибудь, что угодно, чтобы сместить ход разговора с этой жути — обсуждения погоды, но на ум ничего не приходит. — Знаешь, гроза… напомнила мне о тебе, — после паузы говорит она. — Ты пришёл предупредить меня о той, первой. Несколько недель назад это было. Это было мило. Что ты хотел обо мне позаботиться. Она неровно вдыхает, и он хочет сказать что-то типа: «извини», или «спасибо», или «я хочу заботиться о тебе вечно», но вовремя прикусывает язык, не давая словам вылететь изо рта. — Тогда я подумала, что это очень по-альфийски. Он пытается вымолвить что-то в знак несогласия — разве не было это просто по-соседски?.. — Нет, Бен, прошу, можно я… Она либо рвёт с ним, либо извиняется; он не понимает, что именно происходит, и уже хочет бросить трубку, лишь бы не знать этого наверно. — Ты предупредил меня, это прекрасно, но это было по-альфийски. Дело в том, что я… не привыкла к такому отношению. И я не привыкла к… связи с кем-либо. Я всегда была одна, как и ты, думаю. — Да. — Он произносит это почти шёпотом, словно их одиночество — разделённая на двоих тайна. Отчасти так и есть. — И… ты был прав. — В чём? — спрашивает он, когда понимает, что сама она не уточнит. — В том, что сказал сегодня. Что я обращаюсь с тобой как с бетой. Хочу, чтобы ты не был тем, кто есть на самом деле. — У неё вырывается полный досады возглас. — Я пытаюсь извиниться, но ничего не получается. Блин, я так всё запутала. Суть вот в чём: ты мне нравишься. Такой, как есть; альфа. Знаю, это сопровождается сложностями. Но и со мной сложно. А с кем легко? Нам надо, как бы… научиться терпеть друг друга. Типа того. Она с ним не рвёт, он вполне в этом уверен. (А что, собственно, рвать-то? Они друг другу никто.) Он сглатывает, морщась от того, каким громким выходит звук. В глотке пересохло, а рот полон слюны. Он сглатывает вновь, накрывая горло ладонью в попытке спрятать этот шум, и пальцы прикасаются к железе. Её покалывает, и Бен закрывает глаза. «Сосредоточься, — говорит он себе. — Не обращай на это внимания». Она откашливается. — Извини. За вчерашнее. Мне нравятся твои альфа-признаки. Твоя защита, забота и… — её голос понижается — … твой узел. О боже. Э-э. Вот. Мне просто надо привыкнуть к мысли, что всё это меня касается. О мой бог, я не про твой… О боже. Он решает над ней сжалиться. — Я понял, что ты имеешь в виду. Он представляет её совершенно чётко: пунцовые щёки и распахнутые глаза, рука прикрывает рот, как Рей всегда делает после данного ею очередного обескураживающего комментария. Его собственные щёки также пылают, а шея чешется просто зверски. Приходится впихнуть свободную руку под ляжку, чтобы не расцарапать железу. Она извинилась. Ей нравится, что он альфа. Ей нравится его узел. Ей нравится он сам. Ладно. — Это неожиданно, — говорит он, когда молчание затягивается. — Не знаю, что сказать. — Я просто хотела, чтобы ты знал, что я сожалею. — И я сожалею. О том, что оставил на тебе отметины и запах. — Мне понравилось пахнуть тобою, — признаёт она. — Я чувствовала себя в безопасности. Ты можешь как-нибудь опять это сделать, если хочешь. Оставить запах, то есть. Типа, спрашивай сначала, но… Да. — С удовольствием. — У него перехватывает дыхание. — Знаешь, ты тоже можешь оставлять на мне свой запах. — Ты бы этого хотел? — Ох ебать, конечно. Обожаю твой запах… твой вкус. — На полсекунды он в ужасе думает, что снова облажался, упомянув это, но она вздыхает, и это обнадёживающий вздох, почти что стон. Она выпаливает: — Я на противозачаточных, знаешь. Нет. Нет, он не знал. — И я здорова. Я сдала анализы, прежде чем приехать. Просто, знаешь, на всякий случай. Этого он тоже не знал. — Ладно, — говорит он аккуратно. Ожидание повисает в воздухе. — Меня… э-э, я не сдавал анализы. Не было. Реальной. Необходимости. Это делать. Когда-либо. Пиздец. — Ладно, — говорит она, будто бы не удивившись. Ёбаный пиздец. — Это всё упрощает. — Ага. — Он немного смущён. И немного твёрд. — Значит, ты хочешь… — Да, Бен. Очень хочу. Ох. Теперь он гораздо твёрже. — Я тоже. — Не прямо сейчас, понятное дело. — Ага. Понятное дело. — Он выжимает из себя смешок, притворяясь, что не надеялся, что она зайдёт уже сегодня. — Мы же никуда не торопимся, не так ли? — спрашивает она. — Так. — Он сдаётся и чешет железу. — Не торопимся.

***

Как и предсказывал прогноз погоды, следующим утром дождь льёт не переставая, и это, похоже, на целый день. Сначала ему позвонила Лея; она торопливо извинилась за то, что не сможет приехать на эти выходные, но на следующие — клятвенно пообещала. Потом она спросила о Рей и как вообще у него с ней дела. Он сказал, что прекрасно, и у Леи, слава богу, не было времени на расспросы. Завершив разговор, он с минуту смотрит на телефон, после чего осмеливается написать Рей, чтобы узнать, не хочет ли она зайти на обед. Она отвечает, что будет через полчаса, так что Бен роется в холодильнике и по шкафам и наспех собирает на блюдо сэндвичи, печенье и фрукты. Подготовив всё для обеда, он немного отвлекается на назойливый зуд в железе. Она теперь заметно покраснела и пульсирует в унисон с сердцебиением. Он снова берёт в руки телефон. KyloRen: Железа чешется шо пздц PDam-mit: Ой-ой… ты знаешь, что это значит KyloRen: Ебать PDam-mit: Лол именно :Р Ты её ещё не повязал? KyloRen: Нееееет Он вспоминает о том, как её рука изучала его под водой. KyloRen: Ну, она его трогала PDam-mit: Братиш. Ты неправильно делаеш KyloRen: Отъебись PDam-mit: XD ты знаешь что надо сделать

***

Она заходит в дом, держа в руках завёрнутую в целлофан плоскую картонную коробку. На плечах у неё розовый полиэтиленовый дождевик, капюшон поднят. Она кладёт коробку на обеденный стол, снимая тем временем свою накидку. Любопытствуя, он стаскивает пакет с одного края. На крышке старой, видавшей виды коробки красные буквы гласят: «Извини!»* В детстве Бен играл в эту настольную игру с Оби-Ваном. Её вид напоминает ему о том, какое выражение лица всегда бывало у Оби-Вана, когда он играл в любую игру, от «Бери карту из колоды» до шахмат, — чрезвычайно серьёзное и сосредоточенное. Ребёнком Бен исправно его обыгрывал, но Оби-Ван никогда не давал понять, что поддаётся. И не терпел поддразниваний Бена, когда «проигрывал». — В дождливые дни настольные игры здесь в почёте, надеюсь? — спрашивает Рей. Голос звучит нервно, и Бен превозмогает желание её обнять. — В эту я играть не умею, но ты же ведь меня научишь? Она делает нерешительный шаг ему навстречу, и ещё один, затем останавливается и смотрит на него. Но взгляд прикован к его рту и избегает подниматься выше. — Ага, — говорит он, обретя дар речи. Бен смотрит, как она нагибается и здоровается с Медведем, который скалится и виляет хвостом как помешанный, пока она чешет ему уши и гладит по голове. Он не ревнует её к своей собаке. Это было бы убого. Даже если его железа пульсирует и Бен уже наполовину твёрд просто от вида Рей, он не ревнует. Они, по крайней мере, в его пространстве, где он не очумеет от её аромата. Он сможет с этим справиться. Он ведь уже бывал отчаянно возбуждён в её присутствии. Похоже, рядом с ней это его естественное состояние. Это просто слегка ярче, чем обычно, только и всего. Учитывая их ночной разговор, можно предположить, что она чувствует себя так же. Может, она зашла, чтобы потрахаться. Чёрт, надо бы прибраться в спальне, сменить постельное бельё. Проснувшись, он открыл окно, так что там хотя бы станет попрохладнее. А вдруг там теперь слишком холодно? Если она замёрзнет, то не захочет раздеваться. Ему надо взять себя в руки. Прекратить впадать в панику и перехватить инициативу. — Хочешь есть? — спрашивает он, когда она встаёт. Оставленная им вчерашним утром отметина потемнела до синюшно-фиолетового, и от её вида рот наполняется слюной, даже несмотря на воспоминания о её ярости. Она совершает какое-то дёрганое движение и втягивает воздух. — Да, — говорит она тихим голосом, который ударяет прямиком в пенис. — Супер, — давится он словом и бредёт на кухню от греха подальше, пока не сделал ничего тупого. Когда он возвращается с тарелками еды, она уже сидит с другой стороны стола, поставив на него локти. Её глаза блестят, на щеках рдеют пятна, но в остальном она выглядит нормально. Это хорошо. Он пока что уловил только мимолётное дуновение её аромата. Всё под контролем. Он предлагает ей молока, что даёт начало новому этапу подколов насчёт молока в пакетах** и повсеместной распространённости здесь арахисового масла и сэндвичей с джемом. Пока они едят, она пытается описать, растолковать ему сэндвич чатни***. Единственное, что он может почерпнуть, — то, что соленья в этом сэндвиче это не огурцы в укропном рассоле, а нечто по описанию мерзкое: куски чего-то в терпком густом коричневом соусе. Во время десерта он заводит глупый спор о том, крекеры они едят или печенье****, и всё проходит гораздо и гораздо лучше, чем он надеялся. Она упорствует в желании заварить им чай, пока он готовит доску к игре. Он играет красными, она — синими. Правила игры «Извини!» просты, и Рей громит его с завидным постоянством, безжалостно отправляя красные фишки обратно на старт снова и снова с озорным «извини». Он едва следит за игрой, сосредоточившись на том, чтобы вести себя непринуждённо и сохранять более-менее плавное течение беседы, которая обходит всё, о чём они говорили накануне. Вот почему ему нужна секунда, чтобы сообразить, что Рей встаёт, собирает фрагменты игры с карточками и упаковывает доску обратно в коробку. — Мне и впрямь надо возвращаться к работе, — сконфуженно говорит она, водружая крышку игры на место. Он моргает. Ох. Они даже не прикоснулись друг к другу. Она уже идёт к двери, снимает с крючка дождевик, а Бен всё сидит за столом с зудящей железой и почти твёрдым членом. Это не плохо, говорит он себе. Очень даже неплохо. Даже лучше, чем неплохо. Это отлично. Прикосновение к ней только сделает хуже. Само пройдёт. Он просто воображал, что после того, как они вновь расслабятся в обществе друг друга, то, возможно, обнимутся на диване и посмотрят кино или типа того. «Нетфликс и расслабон», пошутила она. Быть может, это не было шуткой и Бен просто ошибается по всем статьям. Пальцы вновь поднимаются к железе, и он не может на неё не надавить. От ответной пульсации член дёргается. — Бен? — Она хмурится, глядя на него, и плащ, зажатый в кулаке, свешивается до пола. — Ты могла бы зайти позже, — предлагает Бен. Всё тело подбирается, опережая её отказ. Выражение её лица смягчается. Она роняет дождевик и делает один запинающийся шаг к нему, и другой, и вот она рядом со столом. Она протягивает ему руку, словно ему нужна помощь, чтобы встать. Может, так оно и есть. Стул царапает дерево половиц, когда Бен отталкивается от стола. Однако он словно приклеен к сиденью, и ноги дрожат. Она делает ещё шаг к нему, не убирая протянутой ладони, подрагивающей в пространстве между ними. Он медленно поднимает свою руку, которая словно весит целую тонну. А может, рука-то как раз в порядке, и это воздух меж ними сгустился настолько неимоверно, что Бен трясётся от усилия вытянуть её в сторону Рей. Их пальцы соприкасаются, и на миг он видит будущее, где Рей не всегда спешит уйти; будущее, в котором она остаётся, и он больше не одинок. Они оба выдыхают. Он находит взглядом её лицо, чтобы понять, чувствует ли она то же, но её глаза темны и непроницаемы, и он не уверен, чего она хочет — помочь ему подняться или чего-то другого. Не сводя с неё глаз, он проходит пальцами по её ладони и, минуя запястье, обхватывает предплечье, где под мягкой податливостью кожи чувствуются тонкие кости. Она ответным движением обхватывает его предплечье; её ладонь слегка влажная. Он нарочно изгибает свою руку так, чтобы их кожа вошла в контакт, соприкасаясь меньшими ароматическими железами на запястьях, отчего их запахи перемешиваются. — Что ты делаешь? — снова хмурясь, спрашивает она. Современное рукопожатие пришло на смену древнему приветствию запястьями в послевоенные годы, когда решено было оставить в прошлом альф и всё, что сопутствовало им испокон веку. Старинные обычаи были сметены, всё богатство тройственного человечества сровняли с землёй вслед за красотой старых зданий в уничтоженных бомбёжками городах. После того, как завалы были разобраны, города возродились уже в кряжистых бетонных блоках и нескончаемом стекле. Но этот новый, поверхностный мир оказался слишком мелок, отрицающий всё и в то же время не скрывающий ничего из того, что было потеряно. Гнев бет воспрепятствовал любым сожалениям, а потом стало поздно. Теперь всё это забыто. — Ты не знала, что у тебя есть ароматическая железа и на запястье? Она отстраняется, поднимая запястье к носу. — Теперь я немного пахну тобой. Подражая ей, он нюхает своё запястье и чувствует там запах её сладости. — Мы же сейчас не… обручились или типа того? Нет ведь? — спрашивает она. Он выдавливает из себя смешок. — Нет. Раньше все так друг друга приветствовали. Бизнесмены, родственники… соединённые пары. Её брови взлетают. — Публично, по крайней мере. Она нюхает своё нетронутое запястье. — Я не чувствую свой запах, честно. — Дай-ка я, — говорит он, вновь протягивая ей руку. Она ещё сидит, но у него такое чувство, что если он встанет, то наверняка спугнёт её, обратит в бегство. Она кладёт руку запястьем кверху в его раскрытую ладонь, и он поднимает её, наклоняя голову, словно вознося молитву над принесённой жертвой. Её аромат здесь слабее, чем у шеи, и необычайно сладкий. Он проводит языком по коже прежде, чем успевает подумать. Её вкус свеж и лёгок — безупречен. Такой же был на острове, когда Бен зарылся лицом ей между ног и хотел удержать во рту этот сладкий, совершенный вкус навсегда, хотел глотать его со всем, что ест, дать ему пропитывать каждое произносимое слово, до тех пор, пока этот вкус не наполнит его до краёв. Его мысли, чувства, воспоминания — всё бы стало на вкус как она. Вчера вкус был как ложь, но теперь… — Дивный, — говорит он. Маленькое, грустное слово, охватывающее все эти навязчивые мысли. Её улыбка полна сомнений, пока Рей приседает перед ним на корточки, берет его за руку, и они меняются местами. Теперь она поднимает его запястье к своему лицу и вдыхает. Она издаёт короткий, высокий звук, который тут же обрывается, но успевает прошить всё тело Бена. Вроде успокоившийся во время обеда член снова стоит с тех пор, как их руки соприкоснулись. Он выплёскивает смазку, когда она проводит языком по его запястью. От лёгкого потока воздуха, выдыхаемого на влажную кожу, Бен трепещет. — Тёплый, — говорит она, — и пряный. Знаешь, из-за тебя у меня развилась страсть к имбирному печенью. — Неужели. Страсть. Она мягко отталкивает его правую руку, чтобы взять левую, которая лежит поперёк её бедра. — Эти железы есть на обоих запястьях? — спрашивает она, изучая его браслет слежения. — Угу. Большим пальцем она приподнимает край металлической пластинки и гладит кожу под ней. Наклоняясь, Рей вдыхает. А когда отстраняется от него, то хмурит лоб. — Металл. Он меняет твой аромат. — Как? — Пахнет… неправильно. Не тобой. — Она хмурится ещё сильнее, когда нюхает его, склоняя голову над ним на несколько долгих мгновений. Когда она поднимает голову, их взгляды встречаются; её глаза красные и немного увлажнены в уголках. — Это меняет тебя… что-то в тебе. Её голос кажется Бену таким печальным, что ему хочется её утешить, но он не знает как. Он уже и забыл, как его рука выглядит без браслета, хотя до сих пор помнит холод от прикосновения металла, окольцевавшего его в первый раз. Бен свыкся с его звяканьем о парту в школе, или с натяжением, когда тот цеплялся за манжету рубашки, но этот браслет не его часть. Это всего лишь наручник и непреходящее напоминание о том, что Бен заперт в клетке. Рей снова наклоняет голову и облизывает запястье рядом с браслетом, задирая его выше, чтобы добраться до места под ним, где тот обычно располагается. Бен робко протягивает к ней другую руку и гладит по шелковистым волосам, пока она лижет его, подобно кошке, приглаживающей особенно неподатливое место, которое надо вычистить. До него доносится её аромат. Бен начинает различать её эмоциональное состояние по тому, как она пахнет. Грусть он вычленяет без труда, а ещё более жаркий запах — должно быть, возбуждение. К грусти примешивается что-то ещё, нечто темнее и яростнее, что он изо всех сил старается истолковать сквозь морок собственных чувств. Одна её рука лежит на внутренней стороне его бедра, поэтому член дёргается, когда бы она ни задевала кончиками пальцев шов джинсов. Она проводит языком последнюю, долгую полосу и поднимает глаза; из них ушла печаль, и сейчас он чувствует запах её удовлетворения. Наконец он может различить ту проясняющуюся эмоцию: желание защитить. Рей обхватывает его запястье, словно она в силах впредь уберечь его от осквернения этим куском металла. «Ты думала, что не подходишь мне», — хочет сказать он, ликуя. А запах-то не лжёт. Не может солгать. Она улыбается и вновь предлагает свою руку. Её маленькая ладошка полностью охвачена его намного большей, но Рей сильнее, чем кажется, и каким-то странным образом умудряется поднять его на ноги, вставая с корточек. Изумлённый, он позволяет ей потянуть себя следом, пока она пятится к дивану. Он шаг за шагом ступает за ней, и вялые, безвольные ноги едва его держат. Когда они доходят до дивана, она толкает его, и Бен, почти лишённый равновесия, просто на него валится. Её глаза горят, и она выглядит чуть ли не плотоядно, нависая над ним, чтобы оседлать. У неё вырывается нечто похожее на хныканье, а затем она у него на коленях, и они целуются. Её пальцы запутаны у него в волосах, его рука — на мягком холмике груди, голова просто плывёт оттого, как сильно он её желает. Извиваясь, она придвигается ближе и отрывается от его рта. Рука резко тянет за волосы, и он запрокидывает голову, чтобы она смогла добраться до его шеи. — Блядь, какой ты… — бормочет она, утыкаясь в него носом. Всё словно ужимается, когда её рот находит его опухшую железу и всасывается в неё. Уши наполняются звоном на высокой ноте, и Бен не в состоянии дышать. Грудь словно разбухла и готова взорваться; он хватает ртом воздух и не может вдохнуть его сполна. Но не воздух нужен ему. Это она. «Моя пара, моя пара, моя пара», — думает он, опьянённый ощущением погружающихся в него зубов, языка, что утишает зуд в железе. Пара пара пара. Он надрывается в бессловесном воззвании к ней, не зная ни где его руки, ни где он сам, понимая лишь, что его пара здесь и так ему нужна. Нет. Нельзя позволять себе думать о ней в таком ключе, только… она там, она ждёт его за темнотой сомкнутых век. Они двое соединены. Он хочет этого безумно, до боли. Она отстраняется и облизывает губы. — Бен, можно… — её взгляд соскальзывает к его паху и поднимается обратно, — можно я тебе отсосу? Бен смотрит на неё, неуверенный, что верно расслышал сказанное. Он проигрывает в голове её слова, пытаясь понять, правильно ли уловил их смысл. Она это. Сказала. Ладно. Членораздельная речь, похоже, выше его нынешних возможностей, так что он кивает, дёргая головой вверх-вниз, и вся его собранность уходит на то, чтобы остановиться. Его щёки горят, пока она сползает по его ногам, чтобы встать между ними на колени на ковёр. Он не… да, блядь, он… он краснеет, стесняясь предстать перед ней голым при свете дня и в обыденном окружении своей гостиной. Рей ему улыбается и потирает его колено. — Всё нормально, — говорит она. — Не обязательно делать то, чего ты не хочешь. Он издаёт невнятный звук — приблизительный перевод крика, в котором зашёлся член в ответ на эти её слова. — Нет, — давится он. Похоже, язык едва помещается во рту. — Я… «Просто вытащи наружу пенис, — говорит он себе. — Хватит щёлкать ебалом». Она уже задирает край его футболки и водит пальцами по животу. Бен срывает ту через голову и бросает куда-то за себя. Затем он расстёгивает пуговицу на джинсах в рекордные сроки для того, у кого пальцы толстые словно сосиски, да притом такие же неуклюжие. Громкий звук расстёгивающейся молнии разрывает тишину комнаты. Рей помогает ему стащить джинсы и боксеры. Бен быстро смекает, что надо снять их полностью, чтобы она могла разместиться меж его ляжек, и он чувствует себя абсурдно, неловко, освобождаясь от штанов, с колышущимся туда-сюда в воздухе членом. К тому времени как Бен садится, совершенно обнажённый, он уже весь в поту и избегает встречаться с ней взглядом на случай, если она будет над ним смеяться. — Удобно? — спрашивает она. Он не может на неё не посмотреть. Её глаза словно стеклянные, и всё лицо розовое. Мысль о том, что Рей, возможно, хочет этого так же сильно, как он сам, становится откровением. — Да, — выдавливает он из себя, пялясь на её розовые губы. Для члена облегчение очутиться наконец на свободе, и он истекает в предвкушении Рей, дёргаясь так, словно может самостоятельно достать до неё и свалить на себя. Вновь расположившись между его ног, она отбрасывает волосы назад и стягивает их на один бок. — Можешь подержать? Он бережно берёт их в одну руку, радуясь, что у него есть хоть какое-то дело. — Скажи, если что-то не понравится, — говорит она. Бен кивает, и всё его тело покалывает. Всё словно сон, так часто он грезил об этом. Когда её ладони спускаются к голым бёдрам, это возвращает его оттуда, куда он начал было уплывать, захваченный ирреальностью происходящего. Он ждёт затаив дыхание, пока она над ним наклоняется. Должно быть, он кончит сразу, как её рот коснётся его; он так безумно этого хочет, что не может сказать, насколько он близко. Она вжимается носом в тёмные волосы у основания, рядом с паховой ароматической железой. Он зачарованно наблюдает, то ли в нетерпении почувствовать на себе её рот, то ли желая, чтобы ожидание тянулось вечно. Это ли она переживала на острове, эту ли трепетную, хрупкую надежду? Не на то, что это будет хорошо — в этом он как раз уверен, даже если, возможно, она не была, — но на то, что это что-то изменит. Что это будет что-то значить. Она неспешно обхватывает его рукой и сжимает там, где уже грозит раздуться узел; Бен ощущает, как тот хочет вырасти под её ладонью. Её тёплый, влажный, мягкий язык лижет головку. Она издаёт вздох наслаждения, который проводится сразу ото рта к члену. Её веки смыкаются, когда она лижет вновь. Он восхищённо смотрит, как язык вьётся на его щели, стирая новый выплеск смазки. Её стон удовольствия вторит его. Она облизывает его, словно он изумительно вкусен, словно он — лучшее, что она когда-либо пробовала. — Пожалуйста, — говорит он. Ещё. Ему нужно гораздо больше. Сердце грохочет в ушах, и из-за недостатка кислорода — а может, от его переизбытка — Бен словно проваливается в забытьё. Он ловит ртом воздух, но не может перевести дух. Когда она обхватывает губами рельефную головку и всасывает её, он выгибается, давясь криком. Это… это как ничто другое. Влажное, жаркое обволакивание поглощает его. Движения языка, присасывание, скольжение губ, когда она поднимается и спускается, каждый раз принимая его глубже. Его рука застыла в её волосах, предплечье невольно движется вместе с Рей. Свободная рука сжимается в кулак на боку, стискиваясь болезненно сильно. Он осмеливается бросить взгляд вниз, на неё, и стонет от вида растянутых на нём губ. — Как хорошо. Ты… Его слова обращаются протяжным стоном, когда она принимает его глубже в рот. Он неотчётливо чувствует, как её рука заходит под яйца, нежно перекатывает их меж пальцами, оттягивает, сжимает. Он стонет от этой дополнительной стимуляции; мошонка в её руках полна и тяжела. По краям картинки перед глазами тени нависают, словно клубящиеся тёмные тучи. Он кладёт руку ей на плечо, желая чуть ли не остановить, потому что боится этой густой влажности, что вырастает между ними и всасывается сырыми вдохами в лёгкие. Если он этому уступит, Рей может исчезнуть, минуя его подобно летней грозе. Он слишком большой, чтобы взять в себя глубже, и она возвращается наверх прежде, чем рискует подавиться. Она кружит языком по головке, крепко прижимается им к нижней части, пока член не подпрыгивает. Блядь, это… нет. Он… он не может себя отпустить, не может потеряться в этом. В ней. Слюна стекает у неё изо рта и вниз по его стержню, и Рей распределяет её по всей длине. Нить её соединяет их, когда Рей над ним приподнимается. Она облизывает губы. — Пока нормально? — спрашивает она, внимательно вглядываясь ему в лицо, и её дыхание дразнит его. Она выглядит обеспокоенной, будто возможно, чтобы он этим не наслаждался. — Ага. — Голос как не родной, приглушённый рёвом крови в ушах. — Хорошо. — Её лицо расслабляется, и она разглядывает член, тёмно-красный и до боли твёрдый. — Альфа, ты такой вкусный. — Ебать. От её слов яйца опасно сжимаются, и он едва не кончает только от этого. Но нет, не сейчас. Она снова издаёт тот возглас удовольствия, всасывая его обратно, с причмокиванием, от которого Бен вскрикивает и делает рывок ей навстречу. Ладонь и рот движутся слаженно в установленном Рей незамысловатом ритме. Она скользит рукой вверх по его гладкой длине, когда поднимается ртом, затем снова уходит вниз. Он закрывает глаза, слушает мокрые звуки руки и рта, собственные рваные бесконтрольные стоны, далёкий стук капель дождя о крышу. — Боже, твой рот, — гортанно стонет он, и кожа гудит от её ответного «М-м-м». Оргазм быстро надвигается, потрескивающая энергия мчится вниз по позвоночнику. Кости тяжелеют, а сознание словно плывёт. Его могло бы снести бризом, если бы только Рей не заземляла его обеими руками, обёрнутыми вокруг разбухающего узла. Это так хорошо, она сжимает… ох ебать, это идеально, ему никогда ещё… И тут она без предупреждения поднимает голову. Как и раньше, он внезапным скачком возвращается в себя. Всё тело словно отекло, и лишь её руки сдерживают его, трепещущего, от взрыва, если только она ему позволит. — Прошу, так близко, — умоляет он, и его голос резок. Она смотрит прямо на него, и сквозь туман между ними блестят её мокрые, красные губы. — Альфа, кончи для меня. Он содрогается всем телом, когда она принимает его целиком, одним махом. Её руки сотрясают узел, а рот тем временем движется вверх по члену; оскаленные зубы скользят до головки, а затем и по ней. Он не может сдерживаться, ему необходимо дотронуться до железы, которая полыхает точно в огне. Он нажимает на неё, и ощущения ошеломляют; он напрягается всем телом — моя пара, моя пара, — а потом всё вокруг окутывает белый сполох, и бой сердца грохочет в ушах. Бен кончает, изливается в её жаркий, жаждущий рот, снова и снова, пока она сглатывает. Пульс бьётся в узле, который всё разбухает и разбухает, и вот Рей будто держит в ладонях его бешено колотящееся сердце — оберегает его. Теперь узел даже больше, чем на острове, когда Бен, с зубами на её шее и её сладостью на языке, не мог поверить, насколько сильно тот раздулся. Он судорожно вздыхает, словно в первый раз за долгие часы, заново надувая, расправляя сплющенные лёгкие. Он думает, что кричал во время оргазма. Поэтому саднит горло. И сейчас он не видит. Не думает. Её рот… Глаза закрыты, вот почему всё во тьме. Он разлепляет их, моргает от света, сочащегося с веранды. Гостиная знакома, но чужда, будто он видит её с угла, с которого никогда до этого на неё не глядел. А может, он сам в ней стал другим. Она смотрит на него, и её глаза так темны, что он не может отвести взгляд, пока она медленно выпускает изо рта член, попутно обсасывая его дочиста. В последний раз она сжимает узел и убирает с него руку. Он выпутывает потную ладонь из её волос, не зная, что сказать или сделать. Достигать желаемого бывает опасно. «Альфа», назвала его она. Блядь, он слишком слаб для этого, для неё. Всё это слишком хорошо. Он хочет повторить это, и он хочет намного большего. Это ужасает. Она опирается на пятки и роняет голову, прикладываясь щекой к его бедру. Он касается её лица. Кожа горячая и сухая, словно у неё температура. — С тобой всё в порядке? — спрашивает он. Голос немного надсаден, но, в общем, гораздо нормальнее, чем сам Бен себя чувствует. — Да штормит немного, — говорит она, закрывая глаза. Взмах ресниц щекочет ему ляжку, когда она моргает. — Голова болит со вчерашнего дня, и мне так жарко. Встревожившись, он наклоняется и тянет её к себе на колени, почти забывая о том, что обнажён, в то время как она полностью одета. Теперь, когда она ближе и её ноги разведены по бокам от него, он чует запах её возбуждения, и от этого рот наполняется слюной. Член не стал мягче ни на сколько, и Бен мог бы кончить вновь, он это чувствует. Она падает ему на грудь, руками обхватывая его за шею. Он пробегается ладонями по её спине и с тревогой чувствует сквозь футболку, насколько Рей горячая. Что-то внутри него шевелится — нечто тёмное, дикое, какое-то животное желание уберечь, защитить, спрятать свою пару, чтобы ничто не могло причинить ей вреда. — Кажется, у тебя жар, — говорит он. — Мне как-то не айс. — Не айс? Она невесело вздыхает ему в шею. Железу покалывает от блуждающего по ней дыхания. — Нехорошо, в смысле. Плохо себя чувствую. — Прости, — говорит он. — Если бы я знал, то не стал бы… — Чувство вины подкрадывается и душит. Её ладошка входит в контакт с его голой грудью, производя громкий шлепок, который его пугает. — Не надо себя корить. Я сама хотела. — Она вздыхает. — Думаю, мне просто нужно вздремнуть. У вас здесь так жарко, что я даже толком не спала ночью. Я оставила окна открытыми, так что в моей спальне, должно быть, сейчас довольно прохладно. Он не хочет, чтобы Рей уходила, если она больна. Он должен за ней ухаживать, холить и… Нет. Возможно, он не в состоянии держать себя в узде, когда она рядом и они дурачатся, но в остальное время он обязан. Его руки неосознанно сжимают её крепче, словно кто-то только и ждёт, чтобы отнять её у него. Он хотел бы пригласить её остаться и спать в его постели — в его комнате тоже наверняка довольно прохладно, — но ему страшно, что она просто опять его отвергнет. А прямо сейчас Бен этого не вынесет. — Если посплю пару часиков, мне точно полегчает, — говорит она, изо всех сил пытаясь сесть. Он неохотно размыкает объятия. — Хотя бы дай тебя проводить. Не хочу, чтобы ты упала в озеро. — Угу, ладно. Это будет не лишним, спасибо. Даже то, что она немедленно соглашается, само по себе настораживает. Она покачивается, вставая, и он поддерживает её за руки, пока она не обретает равновесие. Рей опускает взгляд на его член, по-прежнему жёсткий и набухший из-за узла. — Никогда не верила всему тому, что говорят об альфах. — Чему, например? Ноги еле держат его, когда он подскакивает, по пути подхватывая с пола сброшенные джинсы с боксерами. Он торопится просунуть в них ступни, в ужасе думая, что она может уйти без него, если он будет слишком долго возиться. — Ну, об их сексуальном могуществе. Он чувствует, как вспыхивает с головы до ног, и рад, что смотрит вниз и разбирается с молнией, с трудом впихивая твёрдый член в джинсы, чтобы хоть как-то их застегнуть. — Жаль, что я так внезапно почувствовала себя дерьмово. Иначе неплохо было бы продолжить. Член и железа пульсируют в унисон. Рей что, смерти его хочет? — В другой раз, — выдавливает он, всё ещё избегая её взгляда. Член тычется ему в живот, когда Бен нагибаясь, подбирает футболку, упавшую за диван, будто нужно ещё какое-то напоминание о том, насколько он готов её трахнуть. Пока он с грехом пополам напяливает на себя футболку и размещается поудобнее в джинсах, Рей надевает дождевик и встаёт, облокачиваясь на стену, с коробкой «Извини!» под мышкой. Она выглядит такой усталой и несчастной в своём розовом дождевичке, что у него сжимается сердце. Он бы с радостью отнёс её домой на руках, но тропинка до её коттеджа слишком узкая и каменистая. Ему приходится довольствоваться тем, что он несёт её вещи и оберегает её саму, уверенный, что она не упадёт, если вдруг поскользнётся на мокрых листьях под ногами. Снаружи проливной дождь, и после короткой прогулки от дома до дома с его волос и плеч капает вода. Они переступают порог коттеджа, москитка со стуком захлопывается за ними. В своём волнении за неё он забыл, как влияет на него аромат Рей. От его первой стремительной волны, заполняющей голову, Бен чуть не падает на колени, а зуд в железе просто сводит с ума. Если бы у него уже не стоял, то встал бы сейчас. Пытаясь дышать неглубоко, он кладёт коробку на деревянный стол среди стульев у окна. — Бен, ты насквозь промок! Она сняла накидку со шлёпанцами, и теперь смотрит на него с беспокойством. — Да всё нормально, переоденусь, когда вернусь домой. — Он пробегает рукой по мокрым волосам, ощущая, как те облепляют голову и выставляют напоказ уши. — А, ну да. — Она как будто разочарована, и Бен пытается разгадать почему, но тут она спрашивает: — Может, останешься ненадолго? Я попробую поспать, но ты не мог бы э-э, полежать со мной? Ну, типа, пообнимать. Он уже кивает, прежде, чем вдуматься в эту перспективу. — Ага. Да, это было бы… неплохо. — У него получится. Она тоже кивает, будто бы с облегчением. — Спасибо, я просто… Пойду переоденусь во что-то поудобнее. — Она прикрывает рот ладонью и хихикает, тоненько и нервно. — Э-э, буду через минуту. Она убегает по коридору в спальню. Иногда, во времена его детства, Оби-Ван разрешал ему поиграть в той комнате, но Бен не бывал там с тех пор, как пошёл в школу. Спальня всегда пахла сыроватой шерстью, и тот запах будто следовал за Оби-Ваном по пятам, даже в летний зной. Теперь весь коттедж пахнет как Рей. Спальня собьёт его с ног. Рей выходит из своей комнаты, и он подскакивает и, покачиваясь, невольно делает шаг в её сторону, прежде чем она скрывается в ванной. Блядь, да он задыхается. Это проблема. Ладно, новый план. Прежде чем лечь с ней в постель, он передёрнет в ванной. Член подрагивает в знак согласия. По крайней мере, кончить быстро не составит труда. Хотя это не поможет. Он знает, что исправило бы положение. Аромат мешает нормально соображать, и в голове мелькает шальная мысль, что, может, Бен мог бы… Затем слышится звук смыва, и дверь ванной открывается. Рей выглядит маленькой и юной, выходя в коридор в коротких жёлтых шортах и топе из того же комплекта. Всё его тело наклоняется, стремясь к ней, и он изо всех сил пытается удержаться на месте. — Я готова, — говорит она. Её лицо розовеет, и она рукой упирается в стену, чтобы увереннее стоять на ногах. Он отвратителен. Его пара — ох ебать, сейчас он вправе мысленно назвать её так — заболела и нуждается в заботе, но всё, о чём он думает, — это как бы её повязать. — Я просто… — он указывает на приоткрытую за ней дверь ванной. — Конечно, да. Я тогда пойду в постель. Миг они оба стоят не двигаясь, затем она поворачивается и исчезает в спальне. До него доносится скрип деревянной кровати, пока она в ней устраивается. Повезло, что дождь так громко стучит в крышу. Не должно быть слышно, как он дрочит. Бен осматривает себя в зеркале ванной комнаты. Мокрая футболка прилипает к груди и плечам, волосы свисают патлами вокруг лица. Он стягивает футболку и вешает её над душем, затем пытается подсушить волосы полотенцем для рук. Железа красная и теперь ещё темнее. Блядь, оттого, что он тут, стало только хуже. Он проводит пальцами по блёклым отметинам на шее. Кое-как выпростав наружу член, он берётся за него и тесно обхватывает. Бен вновь настолько мокрый, что может распределить всё это по своей длине и использовать как смазку. Глаза закрываются, когда он ласкает себя, быстро и грубо, думая о её мягком, тёплом рте на нём и о руках, сжимающих узел. Не много времени нужно, чтобы он, закусив ладонь, дабы не шуметь, брызжет семенем себе на обнажённую грудь. Узел сдулся — по крайней мере немного, — и теперь член достаточно мягок, что хоть нормально помочиться можно. Он особенно тщательно оттирает сперму от кожи, беспокоясь, как бы Рей не учуяла её запах. Окна в спальне широко открыты, приглашая внутрь свежий ветерок и барабанящую дробь дождя. Холодный свет, что заполняет комнату, подчёркивает парящую в воздухе пыль. Даже несмотря на впущенный воздух, комната словно переливается от аромата Рей. Та лежит свернувшись на дальней стороне кровати, лицом к нему. Глаза открыты, взгляд блуждает. — Тебе нужно что-нибудь? — спрашивает он, стоя в дверях и не решаясь зайти. Член снова твердеет под весом насыщенного, грузного аромата. Воздух меж ними как будто вихрится, и Бену приходится в неё всматриваться. Её взгляд сосредотачивается на нём, и всё вокруг обретает резкость. — Всё в порядке. Я попила в туалете. — Ладно. В его воспоминаниях кровать казалась гораздо выше и шире. Как и высокий деревянный комод, кровать была фамильным антиквариатом семьи Кеноби, с изысканным витым орнаментом по изножью и изголовью. Уже отсюда он может с уверенностью сказать, что ему не вытянуться на ней в полный рост. Рей вздыхает и зажмуривается. — Сними джинсы, Бен, и ложись. — Ладно, — повторяет он. Член с удовольствием выпрыгивает из штанов, оттопыривая боксеры. Бен плывёт от её запаха, и какая-то его часть, будучи выше стеснения, раздувается от самодовольства, гордая за его альфийское сексуальное могущество. Не то чтобы это было сейчас нужно, но зато его пара понимает, как сильно он её желает. Дымка в комнате сгущается до плотного тумана, через который ему приходится пробираться к Рей. Каждый новый шаг, приближающий его к её постели, усугубляет это ощущение — словно он спускается в глубины озера. Нечто почти физически осязаемое клубится вокруг кровати, и, пока он заносит колено и ставит его на матрас, у него возникает чувство, будто он выкарабкивается из воды. Он плюхается на свою сторону постели, лицом к Рей. Кровать скрипит в знак протеста, и этот звук наводит его на сравнение с лодкой, стонущей на ветру, пока она бороздит волны сладостного аромата его пары. Он дерзает прикоснуться ладонью к её щеке. Теперь кожа немного прохладнее, и Рей улыбается. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он. — Мне лучше. Бену более неловко, чем он ожидал. Он хочет обнять её, но ей, возможно, станет от этого слишком жарко, и он вообще-то не знает, с чего начать. Он никогда не лежал с кем-то в постели. Рей решает этот вопрос перекатившись на другой бок, ближе, и теперь она к нему спиной, вплотную к его груди, устроившись задом у него над коленями. Он робко кладёт одну руку ей на талию, а другую подкладывает себе под голову. — Не жарко? — Нет, здесь гораздо прохладнее. — Она стискивает его руку и притягивает её к своей груди. — Ты приятно тёпленький. — Хорошо. Он вжимается носом в её мягкие волосы, а она целует костяшки его пальцев, беря их в рот, словно губами запоминает форму. Вспышки боли напоминают ему о том, как яростно вчера он мутузил грушу, потому что снова облажался. Впрочем, выходит, что это не так. Похоже, что, как бы далеко Рей ни уносило, её всё равно прибивает обратно к нему. Он пододвигает её ближе. Может, если просто понять, как позволить ей уплывать от него, она и останется. Тёплая и мягкая, она вжимается в него, и его обволакивает сладкий аромат. Это всё, чего он когда-либо хотел, поэтому ему непонятно, почему стало так тесно в груди. Получить то, о чём никогда не смел даже мечтать, — потрясающе. Он должен быть расслаблен и наслаждаться каждой секундой объятий со своей прекрасной парой, однако страх до боли стискивает ему глотку. Когда он пытается сглотнуть ком в горле, что не даёт вздохнуть, это выходит довольно громко, и Рей пытается обернуться и взглянуть на него. — Всё в порядке? — спрашивает она. Он утвердительно мычит, не в силах ответить словом. И, пока не чувствует влагу на руке под щекой, Бен не понимает, что плачет. Он закрывает глаза и пытается дышать медленно и ровно. С каждым вздохом он втягивает в себя всё больше её, пока не переполняется, вновь распираемый чувствами, которые не получается высказать. Тело предаёт его, и придушенное рыдание сотрясает грудь. Он весь подбирается, но уже слишком поздно. Она это почувствовала. Альфы не должны… он не может показать ей эту свою сторону. Насколько он ёбнутый. Плачет, потому что обнимает её. Пиздец. Новый всхлип вырывается наружу, и Рей оборачивается к нему. — Бен, ты плачешь? — Да, — говорит он, не в силах отрицать очевидное. Тёплая ладонь трогает его щёку, но он не открывает глаз. — Это ничего, — шепчет она. — Говорил тебе, не надо меня жалеть, — выдавливает он сквозь стиснутые зубы. Большим пальцем она стирает слезу у него из-под глаза. — Нет ничего постыдного в одиночестве. Приходится затаить дыхание, чтобы сдержать рыдания. Слёзы застят глаза, когда он их открывает и видит её трепещущую улыбку. Её рука по-прежнему лежит у него на щеке, и как бы хотелось ему свернуться всем своим телом в этой ладошке и выплакаться, пока та хранит его от невзгод!.. — Бен. — Она гладит его по щеке, затем спускается пальцами ниже, проводит по железе. Та пульсирует под её прикосновением, страстно её жаждая. — Хочешь… обменяемся запахами? Он моргает, всхлип благодарности перехватывает горло. На вкус тот как вожделение, желание, сильнее которого Бен ещё в жизни не испытывал. И теперь он это получил. «Осторожней», — предупреждает внутренний голос. Беда быть неспособным удовлетвориться меньшим, чем всё, чего желаешь. А он никогда не хотел чего-то лишь наполовину. Всегда было всё или ничего. — Хочу, — шепчет он. — Тогда, может, ты первый? Я правда не знаю, что надо делать. Он пытается сглотнуть ком в горле. Железа на шее полыхает огнём. Рей отстраняется и ложится на спину. Кровать скрипит, когда он поднимается на четвереньки и с осторожностью переносит одну руку и одну ногу через её тело, чтобы расположиться сверху, конечностями по бокам от неё. Прежняя тьма дразнит его по краям поля зрения. Это же… как бы он её… Он так близко к ней, и член молит его выпустить. Всего лишь стянуть жёлтые шортики и толкнуться внутрь неё. До него доносится аромат её возбуждения, жаркий и сладостный. Она хочет его так же сильно; он может обонять, как она намокла, как она готова. Он стискивает зубы, изо всех сил стараясь не застонать. Она так мала; Бен бы раздавил её, ляг он сверху. Но сознание заполонено воспоминаниями о том, какой мягкой и тёплой была она внутри, как тесно сжималась на пальцах. У него вырывается еле слышный вздох огорчения. Её глаза, широко раскрытые и серьёзные, ждут, чтобы он… чтобы он… Что он хотел сделать? Всё, о чём он может думать, — погрузиться глубоко в неё. Он смотрит вниз, на Рей, безмолвно умоляя её о помощи. Облегчение, когда она вдруг обхватывает его щёку, возвращая его из морока наваждения. — Дай мне свой запах, Альфа, — мягко говорит она, и ему нужно повиноваться. Руки трясутся, когда он над ней наклоняется. Он скользит правой рукой ей под плечи, проводит железой на запястье по её лопаткам, приподнимая Рей так, чтобы подбородок запрокинулся вверх и Бен мог потереться своей опухшей железой о её и о синяки, оставленные им вчера; он проводит железой с одной стороны шеи и вниз, затем вновь наверх и так же с другой стороны, натирая её своим ароматом, делая её своей. Теплота заполняет его, поднимаясь изнутри и даря тот сорт удовольствия, которое, словно далёкое эхо, напоминает ощущения, когда он изливался ей в рот, а она сжимала узел. Он опускает её на кровать и наклоняет голову, чтобы облизнуть железу. У её сладости есть привкус тревоги, которую Бен утоляет проводя языком широкие полосы, пока не чувствует вкус спокойствия и удовлетворённости. — Не мог бы ты делать это весь день? — спрашивает она, и голос тягуч и ленив. — Это так расслабляет. Даже голова меньше болит. — М-м-м. О, он мог бы. Запросто. Ухаживать за своей парой — это рай. Это то, для чего он был сотворён. Всё, что он должен делать, — заботиться о ней, дарить ей защиту, тепло и безмятежность. Его уже не волнуют стоны кровати, когда он размещается над Рей, перенося вес на локти и бёдра. Эта старая, скрипучая кровать стала их убежищем от дождя снаружи. Рей выгибается ему навстречу, упираясь в него затвердевшими сосками сквозь свой тонкий топ. Даже это не отвлекает его от дела, от неторопливых движений языком по коже и от того, как же это хорошо. И не важно, что член сочится не переставая, иногда задевая её кончиком, отчего вниз по позвоночнику проносятся разряды наслаждения. Она начинает беспокойно ёрзать под ним. — Извини, но мне опять жарко, — говорит она. — Ты греешь не хуже печки. Он проводит по ней языком в последний раз и неохотно поднимает голову. Нужно напрячься, чтобы сосредоточиться взглядом на её покрасневшем лице. — Извини, — говорит он, отстраняясь. Он ложится рядом с ней на спину, сгибая ноги в коленях, чтобы уместиться на кровати. Она поворачивается к нему лицом, и её рука ползёт по его животу, гладя его там и поигрывая с волосками, уходящими от пупка вниз. Он судорожно вздыхает, стоит её руке сместиться ниже и пройтись тонкими пальцами по головке жёсткого члена, вниз по длине и обратно наверх. Узел наконец окончательно сдулся, готовый, впрочем, снова вернуться в строй. — Бедный Альфа, — бормочет она, — так ненасытен. Такое ощущение, что этот стон он сдерживал вечность, но когда тот ускользает он него, Бен всё равно удивляется. Она оставляет поцелуй на его плече и ласкает член — словно это домашний любимец, присоединившийся к ним в постели, который сейчас заснёт, если она успокоит его своей нежной ладошкой. Однако её прикосновение ничуть не успокаивает его, еле сдерживающего порыв дёрнуться ей в ладонь, потому что ему слишком стыдно показать ей, как на самом деле она ему необходима. — Всё ещё хочешь оставить на мне свой запах? — говорит он в отчаянии. — Ох, да. Точно. Лишать член её руки мучительно. Но даже если она доведёт его до оргазма таким способом, лучше не станет. Только одно может помочь. Она нависает над ним, затем охает, когда осматривает его железу. — Твоя шея… она вся красная. — Просто… побрился неудачно. — От этой лжи его лицо горит. Она принимает это без вопросов, мягким поцелуем прикасаясь к этому месту. — Тогда я её не побеспокою. Она, похоже, воспалена. Блядь. Только одно хоть немного улучшало ситуацию: когда она всасывалась и лизала железу ранее. Но слово не воробей, и приходится довольствоваться тем, что она несмело трётся своей шеей о его. — У меня нормально получилось? — спрашивает она, закончив. — Ага, — выдыхает он. Их перемешанный аромат витает вокруг него. Пахнет так, как надо: пьянящее сочетание удовлетворения и желания. Она ложится рядом и снова кладёт руку на его живот, роняя голову ему на грудь. Он поворачивается и обнимает её. — Удобно? — спрашивает он. — Не слишком жарко? — Так нормально. Несколько минут они лежат молча, и он уже гадает, не уснула ли она, но тут Рей говорит: — Знаешь, когда я сюда приехала, мне сначала было страшно. Несколько дней я вообще никого не видела, пока не встретила тебя. Забавно, я думала, что хотела провести лето в уединении, но я никогда ещё не чувствовала себя так одиноко. — Ты не одинока. — Он говорит это без задней мысли, но вкладывая именно этот смысл, да. — И ты не одинок. — Она трётся о него щекой. «Я всегда была одна, — сказала она ночью, — как и ты». Она едва обмолвилась об этом, но он уловил суть: Рей переезжала из одного приёмного дома в другой, нигде не приживаясь, никогда не имея семьи. — Каково это было, — спрашивает он, — когда твоя мама умерла? Она вся напрягается, и он хочет дать самому себе в морду за то, что испортил момент. — Извини. Извини. Я не должен был об этом спрашивать. — Нет, всё в порядке. — Её голос тих, и Бен наклоняет к ней голову, чтобы расслышать её слова сквозь шум дождя. — Сначала я не совсем понимала, что она не вернётся; просто, что она не здесь. Какое-то время я искала её каждый день после полудня у ворот школы. Мне было очень страшно, что она не узнает, где моя новая школа, но я продолжала надеяться, что она всё равно придёт. Конечно, приходила не она, а женщина из приёмного дома. Я уже не помню её имя, да и сам дом не особо запомнился. Только вонь самокруток — моя мама не курила, так что это было непривычно — и… фактуру. Фланелевые простыни. Эти простыни были все в катышках, и я помню, как лежала в постели ночью и ковыряла их. Он целует её в макушку и мычит приободряюще. — Та женщина читала мне на ночь всегда одну и ту же книгу. Сказку о том, как у одной маленькой девочки была бабушка, которая поплыла через океан на остров, куда ушли все, кого она любила. Эта сказка, наверное, была написана, чтобы поведать детям о смерти, но меня это сбивало с толку. Годами я думала, что мама уплыла на остров на деревянном корабле, словно та бабушка из книги. А меня она оставила, потому что не особо любила. Его сердце сжимается в груди, а глаза вновь наполняются слезами. Он прижимает её ближе к себе, аккуратно проталкивая её голову к себе под подбородок, и гладит её по спине. — Ты же понимаешь, что это лютый бред, правда? — Наверное. — Она словно не уверена. — Когда я не могла заснуть, то представляла, что живу вместе с ней на том острове. Мне всё ещё снится иногда, что я плыву через океан, чтобы её увидеть. Но её там никогда не бывает. — Сочувствую, — говорит он, испытывая дурноту при мысли о пустынном острове. Он думает о том, как воображал себе, что кровать — это лодка, в которой они плыли вместе, только он и она. Может, это мог бы быть и остров, где ни один из них не был бы одинок. Единственный её ответ — неглубокое дыхание, что приподнимает и опускает её плечи под его рукой. — Расскажи мне об альфа-школе, — говорит она после ещё нескольких минут тишины. — Раз уж мы раскрываем друг другу наши сокровенные тайны. Он изумлённо смеётся. — Ею управляет Люк, мой дядя… Мамин брат-близнец. Она издаёт удивлённый возглас куда-то ему в ключицу. — Значит, они оба участвуют в делах альф. — Да, каждый по-своему. Дядя Люк хотел помочь следующему поколению альф. Он видел, к чему всё шло, как всё для нас менялось к худшему. Став директором школы, он задался целью подготовить нас к жизни в одиночестве. Мы проходили все обычные академические предметы, но он добавил дополнительные уроки, чтобы мы овладели бытовыми навыками вроде готовки, мелкого ремонта, оказания первой помощи. — Звучит дельно. — Так и есть. Он всегда приезжает летом в гости. Ты с ним познакомишься. — Но учиться в альфа-школе, каково это было? Я всё представляю школу, полную альф-тинейджеров, это, должно быть, похоже на кошмар. — Ага. Ну, думаю, я был одним из кошмаров. Она пробегает ладонью по его бицепсу. — Вы много дрались? — Ха, ага. Дядя Люк старался изо всех сил, но… — Его так и подмывает рассказать ей о Рыцарях Рен и как он сражался за то, чтобы быть достойным омеги, но это кажется неприличным. Рей для него нечто большее; омега нужна ему не таким образом, как он всегда себе представлял. — Самым ужасным было просто чувствовать запах всех остальных альф. Природой нам не предназначено жить близко друг к другу. Пахло так неправильно. Она трётся носом о его грудь. — Наверное, это ошеломительно. — Да уж. Этот запах — его ярчайшее воспоминание, но, может, и не самое плохое, когда он об этом задумывается. — Мы никогда не бывали одни. Мы всё делали вместе. Не важно, как часто мы дрались или насколько силён был запах, — мы все были в одной лодке. Мы знали, что у нас впереди ничего нет. Что в восемнадцать лет нас распихают по разным богом забытым дырам, которые для нас найдутся и где мы не будем никого напрягать. Самое большее, на что мы надеялись, — не угодить за решётку. Половина его одноклассников сейчас по тюрьмам, и это только те, про кого он знает. По крайней мере, здесь, в истинной изоляции, меньше риск заполучить взыскание. — Мне очень повезло, что я прибыл сюда, — говорит он. Эта клетка гораздо приятнее, чем большинство их. — Хотя первая зима… Тогда я впервые остался один. Голос надламывается на последнем слове, и он закрывает глаза. Рей обнимает его крепче и гладит по спине. — Это так жестоко, — говорит она. —Бросать вас из одной крайности в другую. — Дядя Люк пытался нас предупредить, объяснить, на что это будет похоже, но я на самом деле не понимал этого до той зимы. Здесь так тихо. Есть пара недель, когда озеро замерзает; лодки не могут сюда добраться, и лёд не настолько прочен, чтобы выдержать снегоход. Я всегда запасаюсь всем необходимым, и Финн или его отец приезжают так быстро, как только могут, но… Худшее начинается весной; когда он об этом думает, внутренности холодит знакомый ужас. После второй недели внутри него всегда вырастает навязчивый страх, что лёд никогда не растает, что он замёрзнет напрочь, заточая его, Бена, в вечном чистилище, и он умрёт от голода, так никого и не дождавшись. — Это ужасно, — говорит она. — Сейчас я уже привык, более или менее, — лжёт он, довольный, что прозвучало правдоподобно. То, как она стискивает его и вжимается губами в его грудь, говорит, что провести её не получилось. Они оба умолкают. По крыше барабанит дождь, и свежий, влажный воздух задувает в окна, даря коже прохладу. Её аромат укоренился в нём, теперь успокаивая, потому что Бен её обнимает. «Запомни это, — говорит он самому себе. — Сбереги это в памяти на потом». Он елозит носом в её волосах. — Как твоя голова? — Болит, — мямлит она. — Я устала. Надо бы спросить, хочет ли она, чтобы он ушёл. Он не спрашивает. Он, наоборот, подтягивает её ближе к себе. — Спи, — шепчет он. — Угу, — соглашается она. Слабый ветерок её дыхания на его груди замедляется. Он гладит её по волосам и думает о её матери, ждущей на острове, и о маленькой Рей, которая верит, что её недостаточно сильно любили, чтобы взять с собой. Всё его тело болит, когда он это представляет. «Я люблю тебя», — думает он. Эти три слова набухают в горле, пока оно не начинает гореть в попытке удержать их невысказанными. Он целует её в макушку и держит в объятьях. Внутри него трепещет огонёк надежды. _______________________________ * В оригинале Sorry! ** Молоко в пакетах не продаётся в Великобритании. *** В оригинале cheese and pickle sandwich, или pickled chutney sandwich, чисто британская тема. **** Cookie (по-канадски) и biscuit (по-английски) — печенье.