Тихая Мелодия — «Gift»

      Наоми с разозлившим ее саму тяжким вздохом опустилась у окна, чтобы поймать рассеянное сияние луны. Мышцы ныли настолько сильно, что прямо сейчас принцесса слабо могла представить, как она завтра станет подниматься с кровати. Определенно, об этом было лучше не думать. Ками, это невыносимо. Трижды проклятые танцы.       Юная Китамура-химе отлично знала, что она хороша в искусстве сражения, и тренировки с мечом никогда не воспринимались как нечто мучительное — напротив, это являлось своего рода отдыхом, возможностью выплеснуть кипучий гнев. И пусть после мышцы тоже выражали недовольство, та боль казалась почти приятной, умиротворяющей, дающей понять, что тело принимает увеличивающуюся силу. С танцами все обстояло совершенно иначе — и, как назло, именно умение плести пленительные чары движениями тела, писать историю языком трюков и жестов было куда более ценно для высокородной особы. Если бы принцесса была слабым воином, для знатной леди это было бы неприятно, но в принципе допустимо. Отсутствие навыков в глассердском танце, напротив, являлось фатальным недостатком. Отец во всяком случае не собирался прощать ей этого.       Принцесса раскрыла книгу, с почти незаметной тоской вглядываясь в ровную вязь букв, — долгими летними ночами она позволяла себе отвлекаться на какое-нибудь легкое чтение. Позволяла себе какую-нибудь наивную ерунду, в сотый раз повторяющую вечные глупости и слащаво прославляющие любовь. Наверное, ее репутация непоколебимой грозной наследницы префектура, не знающей робости и страха, здорово пострадала бы, если бы кто-нибудь увидел Наоми в таком виде: в простом ночном одеянии, с распущенными волосами и с сентиментальной повестью в руках.       Хорошо, что химе всегда могла рассчитывать на Митсури. Репутация принцессы по большому счету являлась результатом их общей работы. В некоторых вопросах его помощь вообще была совершенно незаменимой — как, например, в случае с танцами. Если бы Наоми и в самом деле назначили другого учителя, она не сумела бы поручиться за то, что на пике злости ненароком не покалечит причиняющего ей сильную боль (а иначе, учитывая традиционных подход к обучению, быть никак не могло) человека. — Как ему вообще это удается? — обращаясь к себе, пробормотала Наоми, за размышлениями забыв думать про подходящий к кульминации сюжет романа. — Почему у меня не выходит так?..       Неужели дело в том, что она недостаточно вынослива?.. Когда танцевал Митсури, то, глядя со стороны, никак нельзя было подумать, какую сильную боль причиняют эти грациозные легкие движения. Все выглядело так, будто это не стоит никаких усилий. Чарующая живая прелесть танца передавала самые разные эмоции, заставляя забывать обо всем на свете и с самозабвенной полнотой отдаваться созерцанию. Когда танцевала Наоми, она и не вспоминала, что она вообще должна показать. Она, если честно, могла думать только о том, как она все это ненавидит, насколько ей больно и какое трижды неладное па идет следующим. Косясь в зеркало, она видела в своем взгляде только озлобленный беспомощный вопрос: «Да когда же эта чертова пытка закончится?». Какая уж там грациозность, какое очарование?       А вот дочь лорда Юдзуки очень хороша. У неё-то наверняка никогда не возникает подобных проблем.       Недовольная собственными безрадостными мыслями, принцесса захлопнула книгу и быстро переоделась в свою простую удобную одежду, собрав волосы. Сон, несмотря на уже очень поздний час, к ней не шел — стены смыкались на восприятии и кружились вокруг, словно хищные птицы. Развеяться было очевидно необходимо. Ловко выскользнув из окна и подтянувшись, химе прошлась по любимому карнизу, ни разу не замедлившись, — она делала это столько раз, что выходила через окно едва ли не чаще, чем через дверь.       В ночной темноте замок походил на погрузившееся в тяжелую дрему мифическое чудовище, осыпанное молочными бликами далекого светила. Где-то в безмерно далекой сиренево-синей темноте ночное время дышало сквозняками и шорохами. Небесный океан зыбкой завесой колебался над тяжелой головой, смыкаясь за границей человеческого восприятия. Принцесса немного посидела на удобном выступе крыши, болтая ногами и чуть тоскливо перебирая перед мысленным взором прошлое и настоящие. Ночь была хороша и потому напоминала множество других прелестных ночей.       Например, химе могла вспомнить о том, как они вместе с матерью когда-то давным-давно смотрели на далекие мерцающие точки звезд вместе. Она сидела у неё на коленях, и ей было тепло и спокойно. Девушке очень не хватало доброго голоса и ласковых рук ее мамы.       «Как она могла меня бросить?.. Почему?»       Оставшись с отцом, никогда не питавшим к ней особенной любви и не получающим ее от дочери в ответ, она, наверное, стала бы весьма одинокой и несчастной, если бы у нее не было друга. С Митсури они тоже иногда вместе любовались звездным небом. Почему-то, когда они были младше, мир казался намного прекраснее и проще…       Наоми то ли насмешливо, то ли горько усмехнулась, немного вытянув ногу вперед.       Да, тогда действительно решительно все было несравнимо проще.       Сейчас это представлялось достаточно странным, но в детстве именно она была по-настоящему угрюмым серьезным ребенком, не имеющим ни друзей, ни приятелей, а Митсури, теперь такой сдержанный и даже немного холодный в своей рассудительной вежливости, являлся воплощением оптимизма и жизнелюбия. Наверное, только благодаря его неукротимой энергии, брызжущей во все стороны, готовой согреть кого угодно, им удалось подружиться в детстве. И все было очень легко — он всегда заставлял ее улыбаться, а она неуклюже бормотала, что поколотит всех, кто посмеет сказать о нем дурное слово. И если бы химе кто-нибудь спросил, в какой момент все изменилось настолько разительно, она бы ни за что не сумела ответить.       Дружеские жесты, вроде объятий, уже не могли быть такими, как прежде. Это было непозволительно между юношей и девушкой в их возрасте. Кроме того Митсури когда-то успел превратиться из улыбчивого доброго мальчика во внимательного сдержанного молодого человека. Наоми вовсе не относилась плохо ко всем этим переменам в своем друге. Но ее угнетало, что каким-то образом в их слаженном тандеме незримым третьим лишним укоренилась невысказанная терпкая печаль. Они не стали доверять друг другу меньше, но слова и прикосновения наполнились тысячью оттенков и смыслов, которых никогда раньше не появлялось.       Размышляя об этом, Наоми испытывала сожаление, едкую досаду и нечто, напоминающее трепет. Она уже думала о том, что, должно быть, самым нелепым образом влюблена, но вместе с тем сердито одергивала себя логичными доводами. Такое чувство не было удивительным — Митсури все же оставался очень красивым, грациозным и добрым, так что это было скорее закономерно, чем неожиданно, — однако менее неуместным оно никак не становилось.       Позволять себе что-то лишнее… это было бы как минимум жестоко по отношению к нему. Их неравный статус и без того воспринимался как нечто довольно болезненное.       Встряхнувшись, Наоми резко бросилась вперед, мягким плавным прыжком приземлившись на удобный карниз. Почему от этих мыслей становилось больно? Будто она с самого начала не знала свою фамилию — будто бы ему позволялось забыть о своей. Хватит этой ерунды. Быть друзьями им в конце концов ничто никогда не помешает, а если кто и попытается, то тогда химе с удовольствием уничтожит все препятствия к чертовой матери. Иначе чего вообще стоят все ее слова и обещания? — Добрый вечер, — с усмешкой провозгласила химе, непринужденным движением бросая свое тело в приоткрытое окно. — Не пугайтесь меня, господин, — она отвесила насмешливый поклон и уже серьезнее, хотя в уголках прищуренных глаз продолжало проницательно мерцать ехидство, уточнила: — Еще не спишь?       Митсури, очевидно, отвлеченный появлением принцессы от приготовления очередного зелья, слегка усмехнулся, переводя на нее чуть утомленный взгляд. Не то чтобы он сильно одобрял их сохранившуюся из детства привычку через окна посещать комнаты друг друга, но тем не менее регулярно либо леди Китамура (чаще), либо он сам (гораздо реже) грешили подобным ребячеством. — Доброй ночи, химе-сама, — мягко поправил он, откладывая в сторону выглядящую довольно жутко посудину и поправляя закатанные ради удобства рукава. — Вам снова не спится? — уточнение было окрашено нетребовательным легким осуждением. Все же завтра Наоми, как и всегда, предстояло встать рано, а час был уже более чем поздний, находящийся ближе к концу ночи. — Кто бы говорил, — моментально парировала Наоми, гордо выпрямившись во весь рост. — Между прочем, у меня дурное предчувствие. Может, ты сумеешь определить, к чему именно оно относится?       Ямитсэки едва заметно нахмурился, ненадолго задумавшись. Наоми очень сильно повезло, что именно ее друг стал первым, кто ощутил в ней настолько мощный колдовской потенциал. Благо, его собственный уровень в тот момент уже был достаточным для того, чтобы спрятать этот бурлящий фонтан ее энергии от всех остальных, — и это удалось не без трудностей, потому что как боевой маг принцесса была значительно сильнее самого Митсури. Его темные чары, однако, как и у всех, кто был связан с Ями-но-Шин, плелись очень хитро и в общем хорошо справлялись с маскировкой даже чего-то настолько заметного. Если бы кто-то вдруг узнал, что принцесса Китамура — потенциальный маг первого ранга, а в далекой перспективе и вовсе Великая, это наверняка плохо сказалось бы на отношениях с другими кланами, опасающимися усиления ее династии, участились бы и без того далеко не редкие покушения на жизнь Наоми, а собственный отец и вовсе непременно захотел бы сотворить из принцессы оружие. Однако тот факт, что ее сила спрятана, ничуть не умалял возможностей — стоило бы прислушаться к предчувствиям мага ее уровня. — Я постараюсь принять это к сведению, химе-сама, — наконец ровно произнёс юноша. Его настроения в последние несколько лет было достаточно трудно улавливать, но, вроде бы, он действительно был поглощен своими размышлениями. — В любом случае, вам лучше попытаться успокоиться и отдохнуть.       Наоми пожала плечами, смыкая зубы на податливой губе, и заставила себя снова натянуть усмешку. Его комната, больше напоминающая кабинет аптекаря, могла похвастаться большим количеством отражающих поверхностей, в которых огоньки свеч путались и застревали, — и в чёрных глазах Митсури тоже. В редкие моменты он, отдавая должное его родству с тёмным кланом, на самом деле походил на какое-то волшебное существо, сотканное из фарфора и чарующей ночной мглы. Когда он, этот всегда слишком сильно похожий на девочку ребёнок, вообще успел стать до такой степени красивым? К чему вообще все эти безнадежные мысли, если они — друзья? — Ну, в таком случае за мной колыбельная песня, а с тебя, как всегда, сказка, — спохватившись и стряхнув с себя минутное очарование, в своём обычном резком звенящем отчеканила принцесса.       И все равно больно.