Шёпот смерти
6 июля 2018 г., 10:33
Чуть более восьми лет назад Акинака-доно высочайшим указом господина Китамура был направлен в родовые земли Ямитсэки для того, чтобы расследовать пропажу нескольких десятков человек из числа населения, а также проверить правдивость жутких слухов, касающихся леди Юкари-сама. Ехал феодал, говоря по правде, с весьма скептическим настроем. Про Ямитсэки всегда говорили огромное количество гадостей, да и вообще, сплетни — страшный бич аристократии. Ниндо-сан был практически уверен, что ничего интересного он не обнаружит, а эта поездка — достаточно долгая, кстати — в целом абсолютно бессмысленна.
Однако замок произвёл самое неприятное впечатление, заставив даже его, бывалого воина, незаметно ёжиться. Сущность иного улавливала что-то невероятно тёмное, подавляющее и опасное — что-то, вызывающее желание втягивать голову в плечи. Нет, выглядело все просто идеально: в меру роскошно, не вычурно, но элегантно. Однако почему-то при взгляде на цветные икебаны и оттертый до блеска пол возникало ощущение, будто бы ты смотришь на дорогие декорации, которые скрывают что-то крайне нелицеприятное. В длинных черных — как-никак цвет герба — коридорах терялся звук, а из каждого угла хмуро наблюдали невидимые озлобленные тени. Воздух казался густым, спертым и слишком сладким от многочисленных зажженных благовоний.
Впрочем, встретили Акинака-доно весьма дружелюбно. С ним обращались гораздо почтительнее, чем требовал его невеликий статус. Слуги кланялись ниже положенного, приемные дети Ямитсэки, мальчик и девочка лет тринадцати, обращались, опуская глаза. Сама хозяйка была просто невероятно очаровательна за ужином.
Эта красивая женщина… нет, даже не так. Эта чертовски прекрасная женщина, величественная и насмешливая, буквально околдовывающая мрачным темным очарованием, была умна и легко поддерживала беседу, в которой затрагивались сложные темы. Она была моложе своего мужа, уже далеко не юного, физически сильного господина с холодными глазами, но держалась с ним на равных. Супруги говорили слаженно, дополняя друг друга, дети иногда разбавляли беседу своим позволительным смешливым баловством. В семье, вроде бы, царила гармония.
Акинака никак не мог сосредоточиться. Черные глаза леди Юкари заставляли кровь быстрее бежать по венам, и мужчина почти ощущал, как голову окутывает какая-то тяжелая горячая дымка, вызывающая бредовые видения. Это, если честно, чертовски насторожило Ниндо. Он хорошо знал все особенности своего характера, и эта странная реакция в них совершенно не вписывалась. Кроме того, это в принципе было достаточно необычно — он не сталкивался раньше с чем-то подобным. Практически противоестественно.
Было и еще кое-что, насторожившее феодала в этой идеальной семье. А именно: маленький племянник леди Юкари. Шестилетний мальчик, больше похожий на тень, чем на человека, все время молчал. Акинака иногда ненароком скашивал на него взгляд — и опытный глаз легко заметил закономерность в том, что от каждой улыбки своей тетушки ребенок дергался, сутулился и крепче сжимал пальцы. Феодала это заинтересовало, и он решил поговорить с наследником Ямитсэки. Может быть, это дало бы какие-то подсказки, ценную информацию. Да и жалко его было немного. Дети в таком возрасте по определению настолько тихими, послушными и молчаливыми не бывают.
Когда позже Акинака смог поймать Митсури, тот смотрел будто бы мимо собеседника. На вопросы он отвечал очень коротко, в основном «да» или «нет», но в словах не путался и не заикался. Он подтвердил, что считает тетушку доброй и заботливой, причём без запинки. Одно напрягало. На дне глаз Акинака усмотрел какое-то загнанное выражение тупого животного ужаса, проступающего сквозь ровный тон. Это насторожило Ниндо-доно ещё больше, и феодал, оглядевшись и даже сколдовав что-то против подслушивания, тихо уронил, что он может помочь. Достаточно сказать правду о происходящем.
На секунду ему померещился короткий отчаянный проблеск надежды, сделавший угрожающе-изящные черты потомка Ями по-детски трогательными. Но это длилось меньше мгновения: практически тут же мальчишка покачал головой и ещё раз произнёс, что все в порядке. И ушёл. Буквально таки растворился в чертовых длинных коридорах, беззвучно и очень быстро.
Наверное, было бы глупо побежать за ребенком и навязчиво его преследовать, если никаких весомых фактов, свидетельствующих, что в порядке не все, не обнаруживалось.
А ночью Акинака увидел это.
Ну, точнее, сначала он, прогуливаясь в поисках зацепок, услышал дикий крик, заставивший все внутри оцепенеть на пару мгновений. Ниндо-доно доводилось слышать нечто подобное раньше, но очень давно… Дикий крик боли, нечеловеческого страдания и ужаса, невозможно перепутать с чем-либо. И забыть невозможно.
Опрометью бросившись на звук, Акинака на ходу достал кинжал. Кровь глухо застучала в висках, и сотни жутких предположений с полной готовностью пронеслись перед мысленным взором. Так и знал, что не может быть все настолько хорошо, дьявол побери!.. Крик разнесся в ночной тишине ещё раз — и прервался, видимо, чем-то приглушенный.
Уже на месте феодал буквально остолбенел от увиденного.
***
«Непростительно. То, что она сделала, — непростительно». Юкари-сама, развалившись на горе вышитых подушек, медленно, со вкусом курила кальян, изящными движениями поднося трубку к губам и с чарующей элегантностью выдыхая дым. Две девочки, с раболепным ужасом опустив головы как можно ниже, едва слышно наигрывали какую-то простенькую мелодию, перебирая струны. Они не имели права заглушать слова госпожи. А леди Ямитсэки между тем говорила, ровно и четко, с выражением какой-то торжествующей насмешливости: — И тогда кицунэ сказала глупым паучкам: «Мой дом — это ваш дом»… Это была ее любимая сказка. Госпоже по какой-то не до конца понятной причине нравилось рассказывать ее. Из раза в раз, ей не надоедала эта незамысловатая детская история о лисе-кицунэ, обманом заманившей в свою нору семейство пауков и после без угрызения совести их сожравшей. Митсури слушал. Не то, чтобы у него был выбор, собственно. Он смотрел на эту женщину, предвидя каждое слово, срывающееся с ее красивых губ, и ясно осознавал, до какой степени ее ненавидит. Все в ней, до самой последней черты, было омерзительно. Ненависть была столь сильной, столь всеобъемлющей и обжигающей, что вытесняла и дикую боль, и загнанный страх, который она обычно вызывала. Отвратительное существо, гадкое и порочное, алчно гоняющееся за наслаждениями. Кто вообще дал таким, как она, право на жизнь? До какого-то момента он был послушным тем вечером. Старательно выполнял все элементы, ни разу не поморщился и не вскрикнул, цепко сжимая зубами язык, чтобы ненароком не издать лишнего звука. Обломки стекла хрустели под ногами, бросая блики на стены и на гладкие черные локоны этого чудовища, зовущегося леди Юкари Ямитсэки. «Ненавижу,» — с каким-то злым облегчением повторял Митсури. Каждый раз, когда короткое слово вспыхивало в сознании, он не мог отделаться от чувства, что все повторяется. Будто точно такая же, точь-в-точь, ситуация уже была с ним. Поэтому, когда в какой-то моменты сухие губы самовольно распахнулись, это не стало неожиданностью для мальчика. Все фразы, стихийно возникающие на устах, уже были известны ему заранее. — Однажды придет день, — едва слышно произнес он, перебивая тетушку. Танец закончился, и теперь Митсури стоял неподвижно. — Когда кто-то сожрет тебя саму. Ты воображаешь, словно ты — лиса, но это не так, — голос становился крепче и увереннее по мере того, как он говорил. Возможность наконец высказать это вслух пьянила и дарила огромное, отчаянное, обреченное наслаждение. За эти слова она уже накажет его, в любом случае, поэтому можно было нести все, что угодно. — Ты никакая не кицунэ; ты самая обычная ненасытная жирная паучиха. Столь же противная и омерзительная. Я ненавижу тебя и никогда не прощу то, что ты со мной сделала. Когда-нибудь я уничтожу тебя. Леди Юкари смотрела на него без злости или раздражения — скорее в ее чёрных глазах, до отказа заполненных бурлящей мглой, читалось непринужденное лёгкое любопытство. Она, ухмыльнувшись, чуть взмахнула свободной рукой, взметнув длинный чёрный рукав. Его тело с полной готовностью подчинилось ее магии и двинулось вперёд, густо и щедро вминая осколки в израненные босые ступни. Это было больно, но не так сильно, как иногда бывало раньше. Танец на стекле — довольно безобидное развлечение из числа тех, что нравились леди Ямитсэки. Девушки-музыкантки, плача от ужаса, продолжали тихо наигрывать, разрывая вязкую тишину. Когда он приблизился, Юкари-сама приподнялась и цепко сжала руками лицо племянника. Митсури знал, что за то, что он только что себе позволил, его ожидает нечто поистине ужасное, но его уже ничего не волновало. Ненависть к существу, вглядывающемуся в его глаза, была слишком всепоглощающей. О, пожалуй, он даже в кои-то веки был доволен собой. Наконец она услышала то, чего заслуживала. Прикосновения демона напоминали ледяные стальные тиски, но даже это не подавляло злости. — Такая необыкновенная красота, — слегка мечтательно, но будто бы с некоторым ласковым недоумением произнесла леди Ямитсэки, сдавливая пальцами подбородок. Она тихо засмеялась, слегка проводя по его щекам. Прикосновение было обманчиво лёгким. — Мне нравится. Но с тобой тяжело, Митсури-кун. Он помнил, что она скажет и сделает дальше, потому что все это определённо уже было раньше. Он ожидал следующих слов, за которыми последовали бы долгие часы, проведённые у раскалённой докрасна печи. Такому могущественному магу и медику, как леди Ямитсэки, ничего не стоило ломать это тело, восстанавливать его и через какое-то время ломать его снова. Митсури был абсолютно уверен в предстоящих событиях: он видел их в своей голове. Но вместо того, что должно было случиться, произошло что-то другое — глаза демона алчно сверкнули, а пальцы жадно обвились вокруг шеи. Дежавю пропало, уступая место растерянности, — переживаемое гадкое воспоминание резко обернулось зыбким настоящим. Непослушное тело стояло столбом, игнорируя отчаянные команды мозга, а Юкари душила его. Мир начал стремительно вращаться, сжимаясь в горящих от боли лёгких, смазываясь, — лишь чёрные глаза цепко держали восприятие. — Ты, — насмешливо прошипел куда-то в ухо меняющийся до неузнаваемости сладкий голос. — Ты скверный мальчишка, Митсури-кун. Испорченный, скверный, высокомерный мальчишка, весь пропитавшийся грехом, сотканный из одной лжи и эгоизма. Обманщик, убийца, лицемер. Ты вечно мне мешаешь. Ты вечно мешаешь решительно всем. От тебя одни только проблемы. Неудивительно, что твоя мать на тебя наплевала. Неудивительно, что леди Мегуми делала вид, что ничего не замечает, когда мы так весело проводили время вместе, — он отчаянно захрипел в инстинктивной попытке втянуть немного воздуха. Хриплые слова грохотали, вместе с волнами нестерпимой боли поднимаясь со дна сознания. — Неудивительно, что твоя драгоценнейшая Наоми-химе в конце концов предпочтёт другого человека. Он понял, что проваливается в липкую темноту. Руки, с невероятной силой сдавливающие шею, исчезли — он утонул в чернильных глазах демона. По всем законам логики Митсури должен был уже отключиться, но слова продолжали грохотать — и внутри черепной коробки, и во мраке, окружившем его. Боль не исчезла. К ней присоединился надрывный страх, который был сильнее каких-либо эмоций. Жар окутывал восприятие, порождая бесконечное эхо. Сквозь продолжающее оглушительно вибрировать: «Обманщик, лицемер, убийца!» — до слуха чудесным образом доносились другие слова и фразы. Некоторые из них Митсури когда-то произносил вслух, некоторые являлись выражением мыслей, посещавших его в прошлом. — Можно я буду вашим другом?.. Только не это воспоминание! Слишком, слишком сокровенно! «Ты одинока, я вижу по твоим глазам. Я хочу, чтобы кто-нибудь считал меня добрым. Я… я так хочу стать нужным для кого-то…». «Сплошной эгоизм, не так ли?.. Все только ради себя, Митсури-кун?». — Ты всегда можешь рассчитывать на меня. «Ложь». «…позволь мне утешить тебя в твоём горе. Поскорее дай мне почувствовать, что я тебе необходим». Это было так больно, что вызывало дрожь. Пространство и время сделались чем-то условным и бесконечно далёким. Существовал только голос, без жалости продолжающий потрошить его душу, словно в намерении как можно более ясно продемонстрировать ее запятнаность и никчёмность. Иногда картинка менялась, и рядом снова оказывалась смеющаяся Юкари-сама. Она делала то, что ей так нравилось, то есть ломала его, и при этом ни на секунду не замолкала. Она знала все его мысли, все поступки, несмотря на то, что на момент их совершения уже должна была быть мертва. Она так методично доказывала, что он никогда не сделал ничего хорошего, что это довольно скоро стало выглядеть логичным — и это было мучительно. Боль не отступала. Багровая кровь лилась. И это не заканчивалось — это продолжалось вечность. Наоми.***
Несколько свечей, пристроенные на тяжелых ларях из красного и черного дерева, негромко потрескивали, разгоняя ночную темноту, — газовую лампу хозяин дома унес с собой. Тишина, бродящая под невысоким деревянным потолком, казалась такой густой и напряженной, что становилась практически осязаемой. Принцесса, сутулясь, сидела напротив разложенного футона, на котором лежал ее друг. Смотреть на парня было больно, а не смотреть — нестерпимо. Наоми терпеть не могла ситуации, в которых она была абсолютно бесполезна и беспомощна. Да, Акинака-доно оказался действительно достойным человеком — он пустил их, несмотря на абсолютно бесцеремонное вторжение посреди ночи, и даже пообещал помочь. Но все, что могла сделать сама Китамура сейчас, так это надеяться, что магические печати, нанесенные феодалом, помогут справиться с этими мерзкими чарами, под действие которых Ямитсэки попал, закрывая девушку собой. Пока Митсури все еще был без сознания. Работая, Акинака-доно прикрыл смотрящие в никуда глаза юноши, поэтому теперь смертельно бледное лицо не выглядело настолько жутко. Однако Наоми все равно было больно. «От меня одни только проблемы, — с усталой обреченной безнадежностью подумала химе, с трудом заставив себя оторвать голову от близко притянутых коленей. — Я всем приношу несчастья». Внутренне поколебавшись, Китамура подползла поближе и, медленно вытянув руку, которая все еще немного болела, с тайной тоской дотронулась до холодной ладони Митсури. Странно было видеть его так — он никогда не спал в подобном положении, на спине. Немного подумав, принцесса аккуратно провела пальцами по бледной коже около глазницы, кажущейся теперь фарфоровой и неживой. Вечно он калечится из-за их дурацкой связи. И стоило оно того? И что за сущность, ненадолго занявшая тело?.. Наоми ведь и не заметила, как это произошло. Не так-то просто вселиться в иного уровня ее друга, да еще и столь быстро. Неужели он что-то скрывал от нее?.. На самом деле между ними будто бы ничего не изменилось с того момента, как Митсури поцеловал Наоми (ну или как сама Наоми его поцеловала). Они вели себя как раньше, то есть как друзья. Принцесса, при всем ее вызывающем нахальстве и смелости, банально не находила в себе решительности для того, чтобы что-то уточнять. Да и вообще, множество проблем как-то не давали возможности подумать и тем более побеседовать об их отношениях. Если… ну, то есть, когда — конечно же, «когда»! — Ямитсэки очнется, они обязательно обо всем поговорят. И пусть хоть треснет целый мир, но Наоми должна разобраться. Во-первых и в самых главных, с этими мрачными секретами, а во-вторых, в том, что именно сейчас между ними. В конце концов свои собственные чувства принцесса уже давным-давно озвучила мысленно. И пусть это было немного страшно, диковато, необычно, но химе точно знала, что испытывает. Сейчас, когда Митсури был в подобном состоянии, это было неожиданно просто произнести. — Я ведь люблю тебя, — будто растолковывая какую-то элементарную теорему, медленно и чуть устало произнесла Китамура, роняя тяжелые веки на глаза и кусая губу. — Я очень сильно тебя люблю, — и вообще-то не только и не столько как преданного друга. Хотя, что удивительно, и как друга тоже. — Что мне с этим делать, а? Она выдохнула и, задержавшись на десяток секунд, чтобы как следует прислушаться, украдкой поцеловала Митсури в лоб, едва решившись дотронуться своими искусанными губами. Почему-то сделать это казалось невероятно важным. Приблизительно спустя час вернулся Акинака-доно. Наоми молча наблюдала за его манипуляциями, не производя ни звука. Лишь когда мужчина, закончив, тяжело вздохнул и неподвижно присел рядом, принцесса не выдержала. Распрямив спину, Китамура, постаравшись выбрать максимально вежливый тон, обратилась к хозяину дома, стискивая пальцы: — Скажите мне что-нибудь, господин, — против воли, ее голос прозвучал слишком резко, холодно и твёрдо. Поэтому Наоми заставила себя добавить. — Пожалуйста. — На самом деле мне нечего сказать, химе-сама, — в той же манере отозвался феодал. — Чары не то, чтобы могущественные, но действенные. Тут мало чем возможно помочь, хотя я сделал все возможное. Все зависит от психики человека. От того, как быстро он сумеет справиться со своими внутренними страхами и сомнениями, — он осекся и покачал головой. Наоми сжала зубы. Какое-то время прошло в напряжённом молчании. В принципе со стратегической точки зрения действия Ямитсэки легко оправдать. Если бы заклятие вывело из строя принцессу, Митсури и Дженни не справились бы вдвоём и даже не смогли бы убежать. Поэтому вполне закономерно, что он закрыл ее. Но это только если судить мозгами, а не сердцем. Жалобно заставляя себя сидеть идеально прямо, химе слабо вздёрнула подбородок. Только она намеревалась задать очередной вопрос, но господин Акинака опередил ее и заговорил сам. — Простите, что слишком много беру на себя, химе-сама, — он поклонился, но не слишком низко, скорее исключительно для вида. — Но я смею предположить, что вы волнуетесь о судьбе Ямитсэки-сан. И я хочу честно сказать вам, что дожидаться его сейчас вряд ли разумно. Наоми прищурилась. — О чем вы? — достаточно сухо уточнила она. Собеседник сдержанно пожал плечами. — Вы в большой опасности, химе-сама, и вам нужно как можно скорее покинуть страну, нигде не задерживаясь надолго. Как можно скорее, — ещё раз подчеркнул феодал. — А Ямитсэки, даже когда он очнётся, вряд ли сумеет идти быстро. Вы не обратили внимание?.. Он осекся и взял паузу. Наоми смотрела на мужчину крайне требовательно и немного озлобленно, без слов приказывая говорить дальше. Естественно, принцесса не собиралась никуда идти без Митсури. Кто защитит его, если они разойдутся и что-то случится?.. Хотя, надо признать, что с другой стороны Наоми — это и есть магнит для неприятностей. Это она приносит беды. Девушка незаметно помотала головой и снова уставилась на Акинаку с выжидающим сдержанным холодом. Тот немного поморщился. — Принцесса, вы же, наверное, должны знать, что ваш друг сейчас в не самой лучшей форме, — наконец с видимым ровным безразличием продолжил феодал. — Это заклятие пришлось как нельзя некстати, потому что из-за демонической энергии в ауре эффект от его применения вышел гораздо сильнее. Да ещё и остаточная энергия от терминальной атаки… Теперь печать, пытаясь сдержать всю эту тьму, вышла из-под контроля, — он немного внимательно посмотрел на девушку, не отводя взгляда. — Если говорить откровенно, Ямитсэки будет лишь задерживать вас, госпожа. Печать выжигает его изнутри, а повреждения практически не регенерируются. Его тело умирает.***
Первое, что между ними произошло после того, как Митсури, провалявшись без сознания почти два дня, наконец очнулся, стала ссора. Да, они поругались. Ну, выражаясь точнее, ругалась большей частью Наоми, потому что, собственно, какого черта. Митсури выслушал ее упрёки и негодование молча, изредка говоря в ответ что-то крайне малосодержательное в весьма нейтральном тоне, причём абсолютно без эмоций, и ничего прояснять не стал. Потом они целый день не разговаривали. Наоми было очень стыдно, потому что она хорошо осознавала, что именно в тот момент было не время для выяснения отношений. Да и вообще, она была нужна своему другу в тот момент: он ведь даже подняться не мог, а химе оставила его одного в таком состоянии. Да, пожалуй, с ее стороны это было форменное свинство, особенно если учесть, что пострадал Ямитсэки, защищая ее. Однако Китамура была слишком зла. И на его внезапно обнаружившиеся секреты, и на то глупейшее самопожертвование, которое обернулось для него серьёзными последствиями. Она была зла — и ей было очень больно, и в итоге это заставило ее вести себя так импульсивно. Но все это определенно не значило, что она куда-либо пойдет без Митсури. Это было решительно невозможно, чтобы там ни говорил Акинака-доно. Ещё через день Дженни передала химе, что Митсури просит о разговоре. Наоми от этого испытала и огромное облегчение (ей было не по себе, когда их взаимоотношения становились натянутыми), и радость, и ещё больший стыд. Почему она не сумела переступить через свой проклятый темперамент и попросить о разговоре первой?.. Особенно если учесть, что в ссоре виновата она? Хотя вообще-то он тоже кое в чем виноват, герой недоделанный. Митсури, впрочем, не стал перед ней извиняться. Он казался таким спокойным и отстранённым от неё, что девушке даже стало страшно от этого. Ей казалось, будто бы она видит перед собой какого-то другого человека, никак не связанного со всем, что было с ними ранее. — Химе-сама, пожалуйста, посмотрите внимательно, — ровно попросил он. — Очень внимательно. Растерянная от такого настроения Китамура слабо кивнула, щуря глаза и инстинктивно поглаживая рукоять своего верного кинжала. Все слова о прощении и доверии, все упрёки и сожаления мигом вылетели из ее головы, не смея приближаться к устам. Митсури показал ей процесс приготовления какого-то препарата, даже не доводя его до готовности. После этого он заставил девушку вызубрить весь рецепт с самого начала, со всеми дозировками, последовательностью ингредиентов и всеми временными расчётами, точными, вплоть до сотых секунды. Наоми выучила, конечно, но смысл пока что ускользал от неё. Принцесса все равно не сумела бы воспроизвести этот процесс, а большую часть элементов было бы очень трудно достать. Однако она подчинилась уверенности Ямитсэки и вопрос задала лишь тогда, когда он замолчал, удовлетворённый ее ответом. — Что это такое? — аккуратно уточнила Китамура, сглатывая. Ей все ещё было больно смотреть на собеседника: убийственно спокойного, бледного, со своими травмами и чёрными кругами выглядящего измученным. Митсури опустил холодный, практически лишенный эмоций взгляд. — Это, — наконец его губы тронула короткая мрачная усмешка. — Это самое ценное, что я могу дать вам, химе-сама. Страшный секрет нашего рода, — он медленно поднял на неё усталые холодные глаза. — «Гифт». Единственный яд, который действует на иных так же, как на людей. Он не имеет вкуса и запаха, его никак невозможно обнаружить. И противоядия против него совершенно не существует. Даже среди Ямитсэки этот яд умеют готовить очень немногие, — он опустил веки и глубоко вздохнул. — Никуда не записывайте этот рецепт и никому его не передавайте. Не пользуйтесь «Гифтом» без самой крайней необходимости, потому что плата за его применение всегда огромна. Но результат всегда один. Смерть. — Я… я все равно не сумела бы его приготовить, — слегка пораженно выдавила принцесса. Она, естественно, ничего подобного не ожидала. И у неё сразу же возникла куча вопросов. — Спасибо за доверие, конечно… ты сам пользовался этим ядом? Он медленно кивнул, не поднимая взгляда. — Да, однажды, — ровно произнёс Ямитсэки. Потом он вздохнул и слабо закусил губу. — По своей глупости. И я до сих пор за это расплачиваюсь. Наконец он соизволил установить зрительный контакт, и химе в кои-то веки увидела выражение эмоций, отражающееся в бездонной черноте его глаз. Это была какая-то отчаянная горькая тоска. Принцесса ощутила, как глухая боль нарастает внутри, снова делая ее беспомощной. Ей захотелось завыть. Когда Митсури заговорил снова, его голос звучал скорее как шёпот: — Я так люблю тебя, Наоми, — это было сказано, словно вполне очевидный факт. — Я так сильно тебя люблю, что это кажется невыносимым, — он задержался, слабо закусив губу. — Ты самое важное, что есть в моей жизни. Почему счастливые истории о любви бывают только в глупых сказках?..
