Тихая Мелодия — «Gift»

      Когда Виктория и Дженни скопили достаточно денег для того, чтобы купить себе свой собственный маленький дом, на первом этаже бывшая принцесса решила расположить лавку, а спать на прибранном и потому вполне пригодным для этого чердаке. За прилавком по очереди стояли то она сама, то Дженни. Дела шли неплохо, и Джанетти немного гордилась собой. Правда, Кассандра уже начала весьма бодро ползать, и этот неугомонный ребёнок доставлял много проблем — за ней постоянно нужно было следить. Иногда Россэм приходилось продавать цветы, держа дочь на коленях. Благо, Ричард никогда не был против подработать у них — поэт соглашался и за «спасибо», но Виктория находила это несправедливым и, прибегая к его помощи такого рода, полностью ее оплачивала.       Глядя на своё отражение в зеркале, Виктория находила, что более-менее довольна собой. Во взгляде если не пропало, то сильно смягчилось волчье агрессивное выражение, волосы снова заблестели, одеваться она стала гораздо лучше. Заниматься организацией своего дела — вести бизнес, как выражались в этой стране — весьма очевидно пошло ей на пользу, потому что девушка стала намного терпеливее и научилась смирять свой темперамент. Во всяком случае она не кричала, не шипела и ничего не швыряла, часто думая о том, какое впечатление произведёт на поставщиков или же потенциальных клиентов.        Виктории нравилось составлять букеты. Благодаря тому детскому увлечению Митсури, она хорошо знала язык цветов, и было достаточно увлекательно, хоть и бессмысленно, размышлять о смысле той или иной композиции. Для тех цветов, которых не существовало в Глассерде, Джанетти с печальной насмешкой над такой нелепостью сама придумывала значения. Это простое занятие иногда действительно доставляло ей удовольствие, особенно когда она любовалась готовым результатом, разглядывая очередной пышный, дышащий жизнью и красками букет.       Однажды с утра, когда была очередь Виктории стоять за прилавком, у неё было на удивление неплохое настроение. Час был ещё ранний, поэтому лавка ещё была закрыта, и Джанетти просто расставляла товар, добиваясь того, чтобы он смотрелся как можно более симпатично. Занимаясь этим, девушка вдруг впервые за последние пару лет ощутила сильнейшее желание спеть. Она давно этого не делала, и, разумеется, это более чем губительно сказалось на связках… Однако внезапное искушение, ещё более сладкое от забытости светлого чувства, было слишком сильно и быстро взяло верх над логикой.       «Всего одну песню, — оправдываясь перед собой, подумала она. — Я слишком давно не ощущала этого упоительного желания, чтобы упустить момент!».       Джанетти, прокашлявшись, немного распелась, мысленно придя в ужас от того, что стало с ее голосом. А потом, не отвлекаясь от работы, безбожно искажая звучание, тихо затянула простую мелодию, отрывок из одной нудноватой оперы. Глассердский язык звучал теперь ужасно непривычно. Как нечто забытое, уже давным-давно ставшее чужим. Будто бы далёкое эхо прошлой жизни, уже никак не касающейся настоящей.

Если б в миг такой, Если б в час волшебный сей, Был он здесь, был он со мной…

      Слова были незамысловатые и даже глуповатые, — в них говорилось о любви, волнении и жизнелюбии с точки зрения красивой молоденькой главной героини. Однако Митсури почему-то эта песня именно в исполнении Наоми ужасно нравилась. Кроме того, прямо сейчас девушка находила в этих формулировках свой собственный, весьма отличный от оригинального, печальный смысл — и это наполняло звуки пронзительной выразительностью. Тайные слёзы, непроходящая боль в сердце вместе со светлой улыбкой, которую подразумевало исполнение, играли в ее отвыкшем от пения, но все ещё неплохом голосе.

Ах, он, право, не напрасно, Мог бы назвать меня прекрасной! Да, он мог бы называть меня прекрасной!

      Едва девушка закончила, раздался навязчивый стук. Смущённая тем, что кто-то вынужден был услышать ее утреннее выступление, предназначенное лишь для пустоты над потолком, Виктория пошла открывать.        Однако ее волнение было излишним: на пороге стоял растрёпанный, как и всегда, босой Ричард, чьи глаза горели, буквально пылали от восхищения. Едва поэт увидел Джанетти, как он, эмоционально схватив ее за руку, буквально задыхаясь, живо затараторил: — Это поразительно! Почему, почему ты никогда не пела раньше, Виктория? У тебя по-настоящему волшебный голос! Он звучит, словно пение ангела! — Времени и желания нет, вот и не пела, — пробурчала она в ответ, ненавязчиво так выдирая свою ладонь из чужих пальцев. По её собственному мнению, едва ли это выступление, весьма далёкое от оригинального звучания, заслуживало такой похвалы. — Спасибо. Но трогать меня все равно не надо. Зачем ты пришёл, Баркер? — Тебе обязательно надо продолжать, — будто не услышав ее вопроса, тараторил «волшебник слова». — Преступление прятать от всех такой божий дар! О, Виктория, ты была способна вызвать слезы одним звучанием… Сколько эмоций! Какая необыкновенная чистота и выразительность!        Виктория, которой сначала было даже приятно услышать похвалу, испытала некоторое раздражение от этих слов. Он ведь понятия не имеет, что значит для неё пение. И говорить об этом с такой уверенностью!.. Этот мальчишка ведь и представить себе не может, что Виктории пришлось пережить и потерять, какую печальную, какую дорогую цену стоила эта самая «выразительность». Как вообще можно было предположить, что она намеренно захочет выставлять напоказ порывы своего сердца? Лишь одному человеку она всегда готова была петь с удовольствием — и этого человека уже давно нет. Кощунственно дарить свой голос кому-нибудь другому.       Горечь вместе со злостью поднялись из центра груди к горлу, вызывая болезненную сухость. Джанетти стиснула кулаки и бросила на сверкающего от воодушевления поэта угрюмый холодный взгляд. — Сама как-нибудь разберусь, — бескомпромиссно прервала щебетание Баркера Виктория. — Не стой в проходе. Мне уже пора открывать лавку.       Парень осекся, видимо, изрядно озадаченный ее внезапной холодностью. Джанетти раздраженно отвернулась от него, поправляя и без того идеально стоящий букет. Повисла неожиданно долгая, тяжёлая пауза, в которой бродили злые сожаления и едкая тоска. Ричард послушно освободил дверной проем, но — на удивление — стал каким-то задумчивым, что было абсолютно противоестественно и странно для него. Виктория тоже молчала, потому что, хоть и не имела желания ругаться, все ещё злилась.       В какой-то момент слегка печальная ухмылка исказила губы Баркера. И он, покачав головой, нетипично тихо произнёс, чуть рассеянно глядя в спину собеседницы: — Я не стану рассказывать тебе долгую историю о том, откуда мне довелось немного узнать этот красивый сложный язык. Не буду спрашивать и то, откуда ты столь хорошо знаешь глассердский. Однако мне очень хотелось бы знать, кто же тот самый «он», для которого ты пела на самом деле.        Спустя несколько дней после этого странного инцидента, вызвавшего у Виктории огромное количество вопросов, произошло кое-что ещё. Говоря конкретнее, Джанетти абсолютно случайно — честно, у неё даже и в мыслях не было заниматься такими глупостями! — подслушала разговор Баркера с Дженни, которая в тот день сидела у прилавка, пока бывшая принцесса заполняла бумаги. Надо заметить, что Россэм и Ричард вообще отличались большой симпатией по отношению друг к другу, поэтому видеть их беспечно болтающими или даже оживлённо играющими в карты было чем-то достаточно заурядным. Виктория обычно и не интересовалась их беспечной трескотней, но на сей раз обсуждаемая тема заставила ее сосредоточить своё внимание на разговоре:  — Тебе лучше запастись терпением, — скорбно говорила воровка, иногда отвлекаясь на немелодичные гугуканья Кассандры. — Что ты, мой зайчик?.. Посиди смирно минуту, дай маме поговорить. Так вот, — спохватившись, как ни в чем ни бывало продолжала она. — Виктория добрая, ты сам видишь. Не обижайся на неё. — Я совершенно не могу на неё обижаться, — просто отвечал поэт с коротким демонстративным вздохом, который от чрезмерной экспрессивности звучал скорее комично. — Но она так холодна!.. Неужели не очевидно, что она нравится мне невероятно сильно? Почему она решительно никак не реагирует на это? Ну хотя бы одно-единственное слово, хоть злое, хоть одобрительное! Хоть что-то, кроме безразличия! Я ведь так стараюсь, Дженни!       Виктория замерла, прищурив глаза и сильно стиснув кулаки. Естественно, она давно замечала, что этот мальчишка неровно дышит к ней. Это слегка удивляло девушку, так как она не представляла, что в ней способно вызвать симпатию, особенно если учесть ее не слишком дружелюбное поведение по отношению к Ричарду. Внешность, разве что, но ведь и в этом вопросе Джанетти не была особенно блистательна. Существовало много леди, гораздо красивее, элегантнее и очаровательнее ее. В общем, она не собиралась воспринимать его внимание такого рода сколько-нибудь серьёзно, будучи уверенной, что поэт скоро отыщет себе другой объект для романтического интереса. Он ее нисколько не привлекал. Да и она в принципе не считала возможным даже думать о каких-нибудь отношениях.       Джанетти медленно и бережно провела по холодному металлическому ободку, надёжно и непоколебимо обвивающему ее безымянный палец. Это прекрасно напоминало, кому на самом деле принадлежит ее сердце. — Я понимаю, — тем временем протянула Дженни, слегка покачивая на коленях неугомонную Кассандру. — Но и ты пойми тоже. Сердце Виктории уже занято.       «Вот ведь трепло! — возмутилась про себя девушка, обещая после непременно промыть Россэм мозги по поводу того, что вовсе необязательно всем подробно рассказывать, что там с сердцем подруги творится и по какой причине. — Вот только попробуй завести сейчас длинную историю о нашем прошлом…». — Кто этот человек? — с лёгким негодованием уточнил Баркер. Впрочем, по его тону было ясно, что он давным-давно понимал это. — Как его зовут? — Звали, — тихо и немного грустно поправила Россэм. Ее звонкий голос сделался немного задумчивым. Видимо, она тоже сожалела о тех счастливых светлых днях, что уже давно ушли. — Митсури. Очень красивый мальчик, серьёзный, сдержанный и рассудительный. Добрый. Не обижайся, Ричи, но они вместе были хоть и немного странной, но невероятно милой парой. Они по-настоящему любили друг друга. — И что же случилось? — с проскользнувшим ревностным сожалением негромко спросил поэт. Кажется, в этот самый момент в его яркой деятельной душе боролись собственнические эмоции и печаль, вызванная осознанием, что Виктория когда-то потеряла кого-то, кто был настолько важен ей. — Преданность, — незамысловато ответила бывшая воровка, отвлекаясь на захныкавшую девочку. — Тс-с, мой зайчик… Тс, — кое-как успокоив ребёнка, Россэм продолжила, уже не скрывая горечи. — Преданность, неблагосклонная судьба и просто жестокость. Виктория попала в беду, и Митсури удалось спасти ее, лишь заплатив за это большую цену. Когда же Виктории самой нужно было спасать его, она тоже заплатила много. Волосы, кожа на руках и возможности, намного превышающие человеческие, шанс на счастье. Она лишилась всего этого только для того, чтобы в конце концов потерять любимого тоже. Они так хотели спасти друг друга, что каждый заключил сделку с тем, к кому нельзя обращаться. В итоге мы с Викторией оказались здесь, без копейки в кармане, в чужой стране, не зная даже языка. А Митсури умер. Очень… очень нехорошо, долго, мучительно. А потом мисс Джанетти, надеясь вернуться и спасти его, сделала большую глупость и пережила самый настоящий ад.       Виктория стиснула зубы и, намеренно громко шумя, зашла в торговое помещение, бросив на мигом замолкшую воровку весьма красноречивый злой взгляд. Джанетти нарочно удерживала на своём лице маску, выражающую лишь холодное раздражение, хотя на самом деле она была просто чертовски зла. Россэм явно стоило укоротить ее длинный язык!.. Не хватало только, чтобы она все выболтала этому балбесу с хроническим оптимизмом головного мозга. Мало того, что она настолько бесцеремонно открыла имя Митсури, так ещё и «настоящий ад» приплела, дурацкая болтушка! Что же сразу не со всеми подробностями, а? Что же без описаний того, как Наоми рыдала от унижения и боли, будучи в силах передвигаться, лишь опираясь на стену? Вот ведь! — Дженни, чем ты занимаешься на рабочем месте? — оглушительно холодно уточнила Джанетти, слегка надменно и даже с некоторым презрением вздернув подбородок. — И ты, поэт, прекрати отвлекать ее. Ты можешь смело идти бездельничать в любое другое место. Очень низко обсуждать человека за его спиной, — с яростной кривой усмешкой добавила она, с тем же прищуром, свойственным разве что хищникам, глядя прямо в глаза Баркеру. — Больше я такого не потерплю. Вы, оба, хорошо меня поняли?

***

— Бежим!.. — зеленые глаза Аоки Юдзуки горели сухо и лихорадочно, словно бы леди находилась в бреду. Она, с невиданной силой стискивая ладонь своего жениха, буквально тащила лорда вперёд, дрожа с головы до ног. Тяжёлое дыхание вздымало вверх ее изящные хрупкие плечи, а голос звучал надломлено, словно звон бритвенно острых стеклянных осколков. — Бежим, скорее же!..       Макото Акиро слегка поражённо смотрел на свою невесту, не узнавая ту рассудительную, уверенную и сдержанную девушку, которой был готов отдать собственное сердце. Лишь огромными усилиями ему удалось удержать ее на месте, не применяя силы: — Дорогая, пожалуйста, остановитесь. Все в порядке. У вас нет никакой причины убегать и прятаться, — постаравшись говорить своим самым лучшим убедительным тоном, мягко указал он, осторожно устраивая руки на дрожащих плечах. — Я здесь, я рядом с вами. Я обязательно сумею вас защитить. Что вас напугало, милая?       Мечущийся лихорадочный взгляд нашёл его лицо — молодой лорд увидел, что Аоки охвачена самым настоящим ужасом, каким-то животным и всепоглощающим, сметающим все ее мысли. Леди снова нашла его ладони и жалобно вцепилась в него ледяными хрупкими пальцами, прежде чем судорожно осмотреть коридор, в котором они замерли. Ее губы приоткрылись, будто в беззвучном крике, и, кажется, она готова была упасть без сил, или разрыдаться, или снова сорваться с места и убежать. — О, эти глаза! — срывающимся истерическим шёпотом забормотала она. — Эти страшные горящие чёрные глаза, принадлежащие демону!.. Принадлежащие, должно быть, самому воплощению смерти! — она отрывисто всхлипнула, шагнув вперёд навстречу растерянному юноше, будто надеясь спрятаться за ним. — Эти глаза, как проклятие, всюду следуют за мной, везде меня находят!.. О, мой милый, он меня непременно убьёт. Я не смогу сбежать от него!        Леди Юдзуки очевидно находилась в неадекватном состоянии. Короткие рваные судороги то и дело пробегались по её хрупкому изящному телу. Она была так бледна, словно в лице не осталось ни кровинки. Акиро поспешно обнял Аоки, несмотря на то, что до официального заключения брака этот жест выглядел достаточно дерзко. Макото-сан недоумевал, что же могло так сильно повлиять на достаточно храбрую девушку.  — От кого? — только и уточнил он, мягко устраивая руку на ледяной щеке Юдзуки. — Кто посмел вас так испугать? — Этот иной в маске смерти, — ещё тише, но уже немного спокойнее отозвалась Аоки, вскидывая голову, чтобы снова посмотреть на своего будущего мужа. Чужое тепло успокаивало ее, хотя страх все ещё продолжал без жалости терзать ее измученное сердце своими отправленными стальными когтями. — Я всюду вижу его. В отражениях, в ночной темноте… а вчера он явился ко мне и заговорил со мной. Дорогой, он и впрямь существует! Это не плод моей больной фантазии. То, что случилось в клане Ямитсэки, это дело его рук, — она, забывшись, жалобно прижалась щекой к груди лорда. — Мне так страшно… Он убьёт меня!       Звучало это довольно-таки безумно, однако Макото был совершенно убеждён, что его невеста находится в здравом уме. Принц задумался, не убирая своих рук. Может быть, какие-то жуткие чары его или ее врагов подействовали таким образом и сильно испугали леди Юдзуки? Или же переутомление вызвало галлюцинации, в которых мучащее ее чувство вины обрело такое физическое воплощение? — Убеждён, что вы накручиваете себя, милая, — рассудительно произнёс Макото-сан. — Вряд ли то, что вы увидели, это реально существующий иной, желающий вам вреда. Скорее всего дело в какой-нибудь враждебной магии…       Аоки хрипло и сухо рассмеялась, и что-то в этом резком, надрывном, несчастном смехе и впрямь было пугающим. У лорда даже мурашки по спине побежали от этого траурного звука. Он чувствовал, что терзающая девушку дрожь не отступила, а лишь сделалась сильнее. — Нет, милый, — однако ее голос обрёл какое-то неестественное, истерическое и вместе с тем совершенно мертвое спокойствие. — Я видела его и разговаривала с ним. Я никогда не сумею забыть вид этого лица. Этот жуткий, изуродованный смертью лик, уже едва ли человеческий, до сих пор горит перед моим взглядом, стоит только опустить веки. Рядом с ним все пахнет тьмой, всепоглощающей изначальной тьмой, настолько страшной, что не хватит никаких слов описать это, — она глубоко вздохнула и замолчала на несколько минут, замирая в чужих объятиях, словно сломанная кукла.       Поражённый юноша счёл, что сейчас, наверное, стоит дать Аоки-химе выговориться и выплеснуть все то, что мучало ее. Леди же, постояв немного, продолжила с каким-то отчаянным надрывом, словно желая вместе со словами выбросить из тела трепещущую, содрогающуюся душу: — Да, мне было страшно, как никогда в жизни. Однако его голос звучал столь сладко… словно прекраснейшая музыка. Это неестественное очарование, сковывающее и лишающее воли, делает меня покорной марионеткой. Я не могу пошевелиться, чтобы спастись, когда этот человек в маске смерти рядом со мной. Кровь в моих венах начинает пылать. Это противно, это так омерзительно, так жутко… и так желанно… о, ками, что же он творит со мной! — Аоки не выдержала и тихо всхлипнула. — Мне кажется, что в этих чёрных глазах, которые меня так пугают, скрыта вся боль, печаль и тоска подлунного мира.